Павел Когоут - Палачка
Когда животное бросилось на него, рванулся и он — не боком, как тореро, а вперед, как бык; в руке с револьвером была такая сила, что переносица не выдержала. Он видел, как ствол входит в телячью голову, словно чудовищный термометр, и понимал: он и в самом деле будет растоптан, если не успеет сделать то единственное, что должен сделать. Он успел. Выстрела он почти не слышал, — зато зрелище было фантастическим. Уже по предыдущим выстрелам стало ясно — пули особенные, специальные; замкнутое пространство черепа только усилило разрушительный эффект. Будто в научно-популярном фильме, пущенном с замедленной скоростью, он увидел, как посередине лба, в трех пальцах выше того места, куда попала пуля, разверзается третье око — кратер, извергающий белую массу. Этот вулкан ослепил его, и он интуитивно понял, что умирающее животное окатило его фонтаном своего мозга.
Он услышал шаги, голоса, звуки команды, сопение, шорох кожи, которую волочат по полу, и шум воды. Не успел он рукавом стереть студенистую массу хотя бы с глаз, как мертвого теленка уже не было; товарищ по школе смывал водой из шланга остатки крови в желоба, а бригада уборщиков бегом везла тележку с тушей к морозильным камерам. Он облизнул губы; на языке остался омерзительный вкус сырого мозга, но он не сплюнул, а стиснул зубы. Выдержать! — приказал он себе с внезапно проявившимся мужским упрямством. Цех вновь огласился топотом.
На второго теленка ему понадобилось два выстрела — после первого тот лишь упал на бок и забил копытами. Он стал целиться в сердце, но передумал и прицелился в голову. Он только приставил ствол к переносице, но извержение все равно повторилось. Он, быстро смахнул с лица серое желе: по проходу уже вбегало третье животное. Подождав, пока оно соскользнет к нему, он сделал выпад, как фехтовальщик, и, когда дуло уперлось в лоб, спустил курок. Теленок обмяк. Он стер новый слой скользкой массы, перепрыгнул через труп и рывком освободил заслонку. Она загремела: это четвертый теленок натолкнулся на преграду. Уборщики уже очистили площадку, но Шимса не двигался с места.
— В чем дело? — пролаял бежевый плащ.
В душе Шимсы расцветала улыбка. Она не изменила огрубевшего лица сироты и солдата, но зато пробила скважину новой лексики, которая с этой минуты стала для Шимсы привычной.
— У меня кончилось зерно, — пошутил он.
Бежевый вытащил запасную обойму. Когда он замахнулся, чтобы бросить ее Шимсе, на его руку легла ладонь шефа: он дал в придачу и свою обойму.
Воодушевленный, Шимса перезарядил пистолет и продолжил работу. Во "второй серии" он решил прежде всего прекратить эти тошнотворные фонтаны из мозгов. Он поднял заслонку и встал рядом с ней. Когда теленок вышел — на сей раз без разбега, а потому нерешительно, — он выстрелил ему в ухо. Пуля пробила навылет мягкие ткани и щелкнула где-то о бетон. Она, должно быть, повредила вестибулярный аппарат, и животное, тряся головой и жалобно мыча, стало все быстрее и быстрее бегать по кругу, как на цирковом манеже. Шимсе пришлось порядком поскакать из стороны в сторону, как бандерильеро, прежде чем ему удалось приставить револьвер к затылку теленка. На сей раз он выяснил, что пулевое отверстие в затылке напоминает бордовую пуговицу; сама же пуля остается в черепной коробке, за частоколом зубов.
Теперь он понял что к чему и распорядился, чтобы телят выпускали одного за другим. Он отшлифовывал технику: вжавшись в боковину ворот, в нужный момент подскакивал к затылку очередной жертвы и стрелял. Четыре раза это получилось великолепно. Он вставил третью обойму и приказал выпустить сразу шесть голов.
— Дадим им шанс! — весело крикнул он. Теперь в холодных голубых глазах светился нескрываемый интерес. Ему захотелось, чтобы в них появилось восхищение. Двадцать четыре копыта ударили по барабанным перепонкам с такой силой, что ассистенты заткнули уши. Он топота не слышал. Опершись правым плечом о притолоку тоннеля, он держал левую руку с «девяткой» на уровне глаз. Шимса и в мыслях не допускал осечки. Восемь смертей — двенадцать выстрелов. Вот так, полагаясь лишь на себя, он вырабатывал собственный стиль… В нем произошла удивительная метаморфоза: теперь он уже не человек с пистолетом, а человек-пистолет.
Бежавший впереди теленок, обезумев от топота и мычания других животных, пустился галопом и пролетел мимо Шимсы, — казалось, выстрел запоздал. Увидев, как на затылке вспыхнул багровый сигнал, он уже знал, что дальше по плитам скользит всего лишь мертвый кусок мяса. Но он уже сделал следующий выстрел, и второй теленок без признаков жизни уткнулся в труп предыдущего. Третья туша налетела на них с такой силой, что первая, как мешок, свалилась с плиты на пол цеха. Три оставшихся теленка аккуратно улеглись в ряд. Груда мяса и кожи не шевелилась.
Холодные голубые глаза потеплели: в них светилось признание. И Шимса, которого до этого момента с людьми связывала лишь субординация, внезапно почувствовал к человеку в черном плаще необъяснимую симпатию. Жаль, подумал он, что мы расстаемся. Может, у меня появился бы… Он одернул себя: его домом было все государство, и лишь неблагодарный мог желать большего… Потом он опять стрелял и стрелял, а под утро чуть не закоченел в кузове грузовика.
Не успел он повалиться на койку, как его подняли на медосмотр. Такова жизнь кадрового военного: либо он дрючит, либо его дрючат; он даже не заикнулся, что недавно свалил две сотни голов, не может шевельнуть левой рукой и почти оглох на левое ухо. За воротами ждал джип с брезентовой крышей. Шофер жестом показал, чтобы он садился сзади. Едва Шимса, засыпая на ходу, плюхнулся туда, дверца захлопнулась с лязганьем танкового люка, и он очутился в темноте. Пока автомобиль набирал скорость, он ощупал предметы вокруг себя и понял: брезентом замаскирован бронированный фургон для перевозки заключенных — он догадался об этом по колодкам для ног, рук и шеи. Однако страха он не испытывал. Инстинктом одиночки, с раннего детства рассчитывающего только на свои силы, он за сотню верст чуял опасность. У него появилось чувство, что эта поездка — скорее выражение благосклонности. Время было неспокойное, но, даже призвав на помощь всю свою фантазию, он не представлял, кому мог помешать молокосос из школы сержантов, который трахнул нескольких девочек и шлепнул нескольких бычков. Он зевнул, отыскал между железными кольцами свободное место и уснул.
Его разбудила пощечина, но это был всего лишь шофер, испугавшийся, что парень дорогой задохнулся. Он вылез, сделал несколько приседаний, чтобы прийти в себя, и огляделся. Джип стоял под балконом какого-то замка с белыми следами на фасаде от снятой вывески ОТЕЛЬ «ДИАНА»; от здания спускалась лужайка к берегу озера, где чернел круг старого кострища, выложенного обожженными камнями (он ни разу не признался в этом даже Влку, но когда позже узнал, какой объект выделили исполнителям для отдыха, всегда увиливал от поездок сюда).