Владимир Данихнов - Чужое
– Папа! Мама! – крикнул Семеныч, скинул одеяло и поднялся на ноги. – Я вас люблю! Знали бы вы, нос-пиндос, как я вас любил и люблю до сих пор! Вы ушли, я знаю, я виноват в этом, вы ели ту еду, которую отравили валерьянцы, а я притворился, что у меня болит живот, чтобы не ходить в школу и смотаться вместо этого к подружке и читать ей стихи. Вы ушли в столовую одни и ели, как всегда вместе, и папа еще спросил, я помню, потому что подслушивал: милая, ты знаешь, что означает эта фраза, зачем она нужна «и умерли в один день…»? А мама сказала: ешь суп, остынет. А папа спросил: милая, ты хочешь, чтобы мы умерли в один день? А мама сказала: я хочу жить вечно с тобой и нашим сыном. Она сказала это шепотом, чтобы я не расслышал и не возомнил невесть чего, но я все слышал и возомнил. А мама ни с того ни с сего повалилась лицом в тарелку, папа подхватился, встал и хотел помочь ей, но на полпути сам упал на пол. Я вошел в комнату и смотрел на них, а потом в новостях сказали, что из-за террористического акта валерьянцев, которые отравили продукты на каком-то складе, погибло много людей. Еще позже судили тех, из-за кого погибли мои родители, а чуть раньше ржавый мусороробот брел по осеннему кладбищу и подбирал опавшие листья и сжигал их в своем чреве. А какой-то маленький мальчик, кажется мой троюродный брат, подошел ко мне и сказал: я знаю этого робота, он странный. Кажется, валерьянцы запрограммировали его так, что он стал роботом-упырем и по ночам высасывает машинное масло из других роботов, хороших, а в услужении у него два гроба на колесиках. Я разозлился и ударил мальчишку по плечу, и он отбежал, хныча. Я остался один, и мне показалось, что робот-мусорщик глядит на меня, а я смотрел на него, и мне становилось все страшнее и страшнее, но в этот момент похороны закончились, родственники выпили водки, проводив усопших в царство Аида, бабушка взяла меня за плечо и повела к автобусу… Папа!
Тени сдвинулись с места. Кажется, они удалялись. Семеныч, подчинившись подсознательному импульсу, размотал леску и закинул удочку в море тумана. Подождал пять минут, потянул обратно.
К леске было привязано маленькое пластмассовое колесико. Будто бы от игрушечной машинки. На колесико было намотано раздавленное тельце червя. Семеныч крепко прижал колесико к груди.
– …А потом стали пропадать целые семьи. А еще чуть позже вернулся Бенни-бой – подтверди, Бенни! видите? подтверждает, кивает… – и рассказал, что происходит нечто ужасное, что он обладает какими-то необычными способностями, что он провалился в иной мир, но захотел, чтобы его семья тоже туда провалилась, и она провалилась, а потом стали появляться черные дыры, из которых вываливались эти… ну… книги… а еще…
– Стой! – Коралл-младший поднял руку, останавливая словоизлияния Ластика. Ластик немедленно замолчал. Коралл внимательно глядел на дрожащего от холода Проненко, и тому стало неуютно под пристальным взглядом подростка. Он выкатил из-под костра картофелину и стал жевать ее, не обращая внимания на жар. Голова упавшей в обморок Эллис лежала у него на коленях. Бенни-бой апатично глядел на пламя, в котором сгорала еще одна дыра в чужую реальность.
– Почему вы не отходите от костра? – спросил Проненко.
– Так надо… – начал было Коралл, но Ластик его перебил:
– Если мы отойдем, погибнем. Вы, конечно, не видите этого, потому что мы гораздо глубже вас проникли в чужой мир. Вы не видите метеоры, которые… – Он замолчал, потому что Коралл отвесил ему подзатыльник.
– Молчи!
– Зачем ты все время заставляешь его молчать? – спросил Проненко раздраженно. – Я как бы хочу помочь вам! Неужели вы не видите, что я на вашей стороне? Я сам не совсем понимаю, что здесь происходит, и поэтому хочу разобраться…
– Взрослым верить нельзя, – жестко ответил Коралл. – Тебе – особенно. Я помню. Помню тебя. Ты был с Шиловым. Отвернулся. Смотрел с презрением. Мы не верим взрослым. Тебе. Никому.
– Но, Коралл, нам нужно как-то вернуться… – захныкал Ластик, за что получил еще один подзатыльник. Бенни-бой хмыкнул, и все посмотрели на малыша, а малыш демонстративно и со вкусом высморкался. Подкинул в костер новых книг, выклюнувшихся из чужих безлюдных пространств, и только потом посмотрел на Проненко. Проненко вздрогнул: на миг ему показалось, что мальчишка и в самом деле вынырнул откуда-то из мира мертвых – такой страшный у него стал взгляд. Потом все наладилось. Обычный взгляд, как у любого ребенка его возраста – так подумал Проненко, успокаивая себя.
– Что? – спросил Проненко.
– Вам надо выбираться, – произнес ребенок голосом многоопытного взрослого. – Чем быстрее, тем лучше. Я помогу вам. Сам останусь здесь, а вам помогу.
Он посмотрел на небо, и все, кроме Эллис, посмотрели туда же: дети увидели рассекающую небо на две половины огненную черту, видели осколки неба, падающие совсем рядом с костром, а Проненко ничего этого не видел – он дрожал, но не от холода, а от страха. Он хотел быстрее вернуться в свое управление и заняться обычной рутинной работой, а вместо этого смотрел на небо, на котором не было ни одной жалкой звезды.
Мир рвался каждую секунду и вновь собирался, но по-другому, и этим мир напоминал калейдоскоп. Шилов медленно шагал сквозь мозаику странных образов с пистолетом в руке, а мысль, которая рвала его сознание на части и каждый раз собирала по-новому, была такая: убей детей. Мысль была дурацкая. Шилов не понимал, зачем она ему. Он хотел подумать о другом: о том, как взрослые забывают о своих детях, доверяют воспитание телевизору, чужим людям, но только не себе; о том, как они смотрят на собственных детей со страхом, не понимая их и не принимая, как они, уставшие от жизни, мечтают, чтоб и дети точно также уставали, но дети не устают и взрослые смотрят на них поэтому с завистью, а потом медленно убивают, вытравливая из них доброту и искренность, любовь и жалость. Шилов хотел подумать обо всем об этом, но не мог, потому что его сознание вновь разбивалось, потому что в каждом уголке его мозга билась, как живая, только одна мысль: убей детей.
Кажется, он вышел на берег моря. Или реки. Нет, на край котлована, забитого пустой породой. На берег озера. Мир снова собрался и на этот раз не разбивался, и Шилов увидел, что он на самом деле стоит на берегу озера, а где-то далеко в тумане горит огонь, который зовет его к себе, и мысль зазвучала с новой силой, но на этот раз как-то по-новому, интимно, что ли: убей детей. Нежно: убей детей…
Шилов хотел подумать о том, что взрослые не понимают детей, а дети, вырастая, не понимают себя и упекают остатки настоящих себя вместе с родителями в дома престарелых. Шилов хотел подумать обо всем этом, но у него не получалось, а ноги несли его туда, к костру, и он шел к нему, а слева мега-осьминожья фабрика все также трудилась, умертвляя и возрождая каждый миг озерного бога, и все это происходило благодаря стараниям людей и зеленокожих. Спрут, хотел подумать Шилов, вот самое подходящее название для зверя. Но думать было некогда: сокруши детей, твердил он про себя.