Иван Гаврилов - Шебеко

Свадьбу сыграли по старинной чувашской традиции: три дня гуляла первая часть свадьбы — «Туй», затем еще столько же — «Санахта». Забористый «Туй» захватывал присутствующих своеобразными ритуалами: песнями невесты, плясками и чувашскими такмаками-частушками, имеющими неповторимый национальный колорит. Не выдержал в пылу чувств дед Митьки, высохший от старости мужичок. Он дрожащими руками вытолкнул внука из гущи гулявших и прохрипел:

— Яр перре шахарса9…

«Санахта» прошла умеренно, в глубоком пьяном угаре. Как и в большинстве случаев, здесь глушили самогон да пели застольные песни…

С тех пор утекло много воды, а поди же: все помнится до мелочей, словно это было вчера. Свежо в памяти все: и медовый месяц, и ремонт избы, и первые морщинки, неотвратимо пробившиеся в один прекрасный день поздней осени. Только не заметила Мария Федоровна, как повырастали дети. Время не ждет, но берет свое…

Трезвонно щелкнула щеколда калитки, и в образовавшемся узком проеме возникла рослая фигура секретаря сельсовета. Мария Федоровна встрепенулась. «Константин Семенович? Откуда? Какими мыслями несешься ты в наш двор?» Она легко бросила ведро, и из ее головы ветром выдуло хозяйственные мысли. «Не проверяешь ли ты, дорогой Константин Семенович, присутствие в избе самогонного аппарата?» И тут же вздох облегчения прошелся по ее крепкому, стройному телу: аппарат-то надежно спрятан на банном чердаке. Но чем черт не шутит, когда бог спит? Здесь ухо следует держать востро…

Но синие, лукавые глаза Константина Семеновича чему-то улыбались:

— Как поживаешь, аппа? Проходил мимо и думаю, дай-ка зайду к вам. Больно интересно, как наши дети держатся в Свердловске…

— Заходите в дом, — Мария Федоровна вытерла шершавые, мозолистые руки о зипун. — Как ваша жена? Говорят, болеет… Просвет есть?

На обветренном лице Константина Семеновича появилась грусть:

— Болеет еще… Намедни косили сено. В округе несносная жара, а она все хлыщет студеную, родниковую воду. Говорю, что простудишься. Да нет, не послушалась… И вот результат: третий день в постели.

Вошли в дом. Мария Федоровна подошла к крепкому, покрашенному в бурый цвет столу, открыла ящик и с любовью сунула в руки гостя обтрепанный клочок бумаги.

— Последнее Колино письмо. Пишет, что скоро экзамены… Наверное, уже и начались… Вроде бы первым будет математика.

— Математика — она сложная… — в пространство бросили бесцветные губы секретаря сельсовета. — Как влезешь в дебри разных формул, и поминай как звали… Это в наше время все было просто: здесь тебе плюс, а следующее действие — минус. А сейчас все усложнилось, запутано, словно стежки-дорожки на траве…

— Учится становится действительно сложней, — поддержала его Мария Федоровна. — Здесь тебе и синус, здесь тебе и косинус… А что они означают, ума не приложу. Да и зачем они нормальному человеку в жизни? Можно прожить и без них…

Константин Семенович нежно расправил крупно исписанный лист бумаги, и его глаза жадно впились в буквы. Но мысли продолжали вихриться в прежнем русле:

— Прожить-то можно… Да вот в институт без них не попадешь. Все завязано в один крепкий узел… Попробуй взять с ходу, кавалерийским наскоком — ничего не выйдет!

Тоненькие властные губы секретаря сельсовета клещом впились в сообщения Коли. У Марии Федоровны в груди зашевелился червячок: «Вот как любит собственного сына! Так зачастил к нам, что готов признать за родню… Нашему бы Митьке подобные чувства. Нет же, не дал бог ему ни ума, ни возвышенных мыслей. Эх, матрена-корень, не везет в жизни…»

— А Коля, смотрю, русским владеет на зависть! — сказал Константин Семенович, прочитав письмо. — Только в одном месте сделал промах, допустив орфографическую ошибку. По всей видимости, из него выйдет толк. Только с Толей что-то непонятное, — вдруг погрустнел его голос. — Пишет, что вроде бы все складывается удачно, хорошо, а меж строк улавливаешь неуверенность и большое беспокойство…

Секретарь из клетчатого пиджака вытащил скомканный платок и вытер потный лоб.

— Веришь ли, — с печалью в голосе продолжил гость, — по ночам пропал сон. Лежишь себе и смотришь в потолок, а мысли там, в Свердловске. Веером кружатся возле сына. Заглядывают в каждую щель, в формулы, постулаты, чтоб им было пусто. Во, какие настали времена! Думал, вырастут сыновья, легче станет жить. А здесь получается все наоборот…

— Большие дети — большие и хлопоты…

— Выходит так…

В мозговитой голове секретаря кружатся шальные мысли: «И чего же сынок не в меня пошел? Враз бы перепрыгнул институтский порог… А что получается на практике? Отставание, полное отставание… В сердце такое ощущение, будто Митькин хлопец имеет больше шансов на успех… Где же справедливость?»

Мария Федоровна метнулась в кухню и принесла здоровенную кружку медовухи:

— Жарко на улице… Не мешает вам, начальству, и горло промочить. Работы-то, небось, по горло?

— Работы-то хватает… Да что там работа в сравнении с моими мыслями? Они червью въелись в сердце — бульдозером не сиять!

— Еще рано горевать-то, — промолвила крестьянка, принимая уже пустую бандуру. — Авось, и проскочат…

— Может, я зря и тревожусь? Может, действительно, все обойдется… Но что-то в душе неспокойно. Вот в чем беда…

Толя, как и предчувствовал отец, споткнулся на письменной математике.

— Не повезло тебе, Толя… — с грустью сказал Аркадий, тоскливо поглядывая в окно. — Думал, вместе будем учиться, жить. А здесь, выходит, все полетело к чертям… И как же ты промахнулся? Ведь достаточно было применить всем известный метод сокращения, и ты — герой. Можно сказать, без пяти минут студент. Эх-х…

Вишневые губы Аркадия выражают крайнее недовольство, непонимание. «И чего он сглупил? Охламоном повел себя на экзамене. Думал, он более крепкий в бою…» И тут же его практическая мысль дает совет:

— А может, пока не поздно, перекинуться на другой факультет да заново пересдать экзамен?

— Не принимают документы… — отрешенно, вяло отвечают Толины синие губы. — Я хотел было попробовать сей вариант, да номер вышел пустой… Конкурентов нынче тьма, вот и не принимают на новый заход…

«Не повезло, так не повезло… А Коля, чувствуется, вроде бы и рад, что я срезан на подходе к заветному институту. Нахал!» И в Толе мгновенно просыпается ожесточенное недовольство товарищем. «Жеребец! Хвастун! Думает, раз сдал математику, значит, герой…» А через секунду хлопца уже жгут другие мысли: «Он-то наверняка поступит… Все село его будет уважать. А я как покажусь в деревне? Обсмеют, как пить дать обсмеют…»