Станислав Гагарин - Вечный Жид

Клянчить что-либо вообще, одалживаться у кого-нито Станислав Гагарин терпеть не мог, болезненно относился к самой идее существования взаймы.

Тут вскоре подошла грузовая машина, ее заказали, чтобы отвезти беседы с Кагановичем в «Конверсию», последняя приобрела у Товарищества Станислава Гагарина стотысячный тираж книги, к которой сочинитель написал весьма концептуальное предисловие «Евангелие от Лазаря».

Сделка была сама по себе подходящей, только вот деньги получить с фирмы явилось почти неразрешимой проблемой, четвертую часть предоплаты — сущие пустяки для к о н в е р с а н т о в — так и не удалось пока выбить.

Книги загружать отправились все — сложилась традиция, шеф одним из первых, он любил сие бездумное, но такое приятное дело: таскать пачки с духовной пищей, изготовленной тобою со товарищи.

Увлеченный погрузкой, Станислав Гагарин поначалу и не заметил человека среднего роста в кавказской кепке, надвинутой на глаза. Тот брал сразу по четыре пачки и юрко шмыгал мимо сочинителя, когда им доводилось встретиться на лестнице или в коридоре.

Вообще-то им часто помогали привлеченные Дурандиным люди со стороны, дело привычное, но когда забивали в  к у н г автомобиля последние у в я з к и книг, писатель улучил мгновенье, отвел Геннадия Ивановича в сторону и спросил:

— Что это за кавказца вы сюда сноровили?

Дурандин пожал плечами.

— По доброй воле таскает. Я его прежде не видел. Кажется, новый работник в  д о с а а ф е.

Свежеиспеченный грузчик проследовал впустую мимо, направляясь на второй этаж, где высились штабеля откровений Кагановича.

До боли знакомый образ взорвал вдруг память сочинителя.

Станислав Гагарин догнал добровольного помощника на лестничной площадке.

— Минуточку, — сказал писатель, беря его под руку и настойчиво сворачивая вправо, — минуточку, товарищ… Мы с вами где-то встречались.

— Еще как, понимаешь, встречались, — ответил тот и мелко-мелко закашлял. — Рад вас увидеть снова, партайгеноссе письме́нник.

— Товарищ Сталин! — воскликнул сочинитель, невольно оглядываясь по сторонам. — Но Агасфер меня не предупредил…

«Как же, — подумал он, — намекал о сюрпризе… Теперь мы не пропадем! Пораньше бы вождю прилететь со звезд, когда путчисты-федотовцы торжествовали».

— Не мог, понимаешь, — отозвался Иосиф Виссарионович. — Вселенский конфликт улаживал в созвездии Гончих Псов. Такая наша доля, понимаешь, миротворческих сил. Одним словом, миссия доброй воли.

— Это хорошо, что вы теперь здесь, товарищ Сталин. Привычнее с вами. И надежнее.

— Родной и близкий Отец народов? — насмешливо сощурился Вождь. — Не творите кумира, Станислав Семенович. Но по-человечески я понимаю вас. Испытываю аналогичное чувство. Другими словами, соскучился, понимаешь.

Вождь полуобнял писателя, похлопал правой рукой по спине, отстранился, внимательно посмотрел в лицо.

— Не изменился, понимаешь… И даже вопреки логике помолодел, — сказал Иосиф Виссарионович. — Наверное, вам на пользу, понимаешь, подобные заварушки.

Закаляют характер…

— Не дай Бог! — отмахнулся Станислав Гагарин и почувствовал: за спиною стоит н е к т о.

— Со мною товарищ прибыл, — проговорил Сталин, пока сочинитель поворачивался к тому, кто возник за его спиной. — Из Китая товарищ. Помогать нам, понимаешь, будет.

Перед шефом Товарищества находился молодой человек, лет тридцати, наверное, не больше. Впрочем, возраст у китайцев определить сложно, мерки иные. Этот, впрочем, китайца напоминал лишь некоей у з и н к о й  в глазных разрезах.

Одет незнакомец был в духе постперестроечной эпохи, походил на преуспевающего владельца к о м к а, комиссионного, то бишь, магазина из Хабаровска или Владивостока.

— «Сталин и Мао слушают нас?» — едва ли не пропел сочинитель. — Из самого Пекина?

— Почти, — добродушно осклабясь, отозвался китаец. — Вы не помните меня, товарищ Гагарин?

— Вроде припоминаю, — неуверенно произнес писатель.

— К Мао сей товарищ отношения не имеет, — назидательно поднял указательный палец вождь. — Хотя Мао к моему другу мысленно обращался постоянно и читал его, понимаешь, особенно на склоне лет.

Станислав Гагарин начинал догадываться, кто стоит перед ним.

— Чжун-ни? — спросил писатель. — Цю?

Китаец, радостно улыбаясь, закивал.

— Слава Богу, — добродушно проговорил Иосиф Виссарионович, — признали друг друга… Конфуций — ваш должник, Станислав Семенович. Давным-давно вы спасли ему жизнь, понимаешь. Теперь Кун-фу прибыл из Иного Мира, чтобы помочь России и вам лично.

— Будем работать вместе, — просто сказал Станислав Гагарин. — А за погрузку книг — спасибо.

— Не за что, — отозвался вождь. — Не мог отказать себе в удовольствии, понимаешь, носить книгу бесед с Лазарем. Честно говоря, после сорок девятого года, когда меня предали те, кого я направил на Ближний, понимаешь, Восток, Лазарю доверял с оглядкой. А на поверку оказалось, что Каганович, понимаешь, один из немногих, кто не изменил товарищу Сталину.

— Не изменил, — эхом отозвался автор статьи «Евангелие от Лазаря».

— Кончим новую заварушку, вы подпишите, понимаешь, эту книгу ему, — попросил Сталин. — В Ином Мире я передам Кагановичу. Пусть порадуется нарком путей.

«Покойникам давать автографы еще не доводилось», — с веселым озорством подумал Станислав Гагарин.

Вслух сочинитель сказал:

— Разумеется, подпишу.

Геометрически равные тени, отбрасываемые стройными рядами высоких пальм, идеально разграфили землю, на которой лежал он, пытаясь расслабиться до конца, раствориться в искусственном н е б ы т и е, ибо н е б ы т и е естественное означает смерть.

«А что есть с м е р т ь?» — вяло шевельнулись мысли.

Ни о чем думать не хотелось.

Да и нельзя было оставлять в сознании ничего суетного, мирского, житейского. Он и старался исключить любые желания, ибо давно понял, что желание — главный разрушитель Духовного и Человеческого.

Затерянность человека среди странных, враждебных ему миров он осознал, едва вырвался из мира безмятежности, в который погрузил его отец, в реальный мир людского бытия, где постиг ту, ставшую основополагающей для него, истину о том, что Бытие определяет Страдание.

«Живи я в Европе в Двадцатом веке от Рождения моего последователя из Капернаума и Назарета, меня назвали бы философом экзистенциалистом», — усмехнулся Гаутама.

То, что он первым проложил для человечества путь к философии существования, Шакья Муни не волновало. Какая разница! Может быть, коллегу Заратустру озарило несколько раньше. Хотя нет, он как будто старше Заратустры, родился раньше этого пророка, которому открыл истину добрый Ормузд.