Александр Казанцев - Озарение Нострадамуса

— Искреннюю благодарность нации вам, и близкую победу нам.

— Победу доблестных германских войск и передовой немецкой техники! — добавил Тиссен.

— Вам нужны государственные ассигнования? — осведомился Вильгельм, и лицо у него помрачнело.

— Ни одного пфеннига, ваше величество. Только поддержка в переговорах с рабочими, не желающими считаться с военным временем.

— Это будет обеспечено, — резко сказал кайзер, заканчивая аудиенцию.

Оба магната капитала, пятясь вышли из кабинета, продолжая кланяться уже у закрывшейся за ними двери.

В нее, стряхивая невидимые пылинки с мундира, готовился войти фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, шестидесятилетний начальник штаба, фактический главнокомандующий всеми немецкими армиями.

— Ваше величество, лишь особо тяжкие условия войны на два фронта привели меня к вам.

— Промышленники обещают некую сверхпушку для обстрела Лондона.

— Этого мало, ваше величество. Что толку от повреждения башни Тауэра? Для победы нужно взорвать целую страну.

— Какую же, фельдмаршал?

— Россию, ваше величество.

— Такое обширное пространство? Вы шутите, фельдмаршал? Ну, Англия, кусочек земли в море, населенный ничтожествами, еще куда ни шло, но взорвать эту варварскую мужицкую страну!

— Взорвать изнутри!

— Но вам понадобятся миллионы диверсантов, которые должны будут перепугать до смерти русских.

— Ваше величество! Не вы ли написали прекрасные стихи о доблести русских моряков — «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»», положенные в России на музыку и ставшие народной песней…

— Доблесть ценю в любой нации, даже враждебной.

— Мы изматываем друг друга этой доблестью уже который год, потеряв едва ли не цвет нации. Не лучше ли исключить возможность сталкиваться с этой доблестью?

— Говорите яснее, фельдмаршал.

— Я имею в виду революцию, ваше величество. Изнемогающий от лишений военного времени народ как нельзя удачнее для нас подготовлен к ней. А революция — это выход России из войны. Снятие нашего Восточного фронта, удар всеми силами на запад и сокрушение противника, как это сделал ваш дед Вильгельм I.

— Об этом стоит подумать. Но какое мы с вами имеем отношение к возможной русской революции?

— Не имеем, ваше величество, пока…

— То есть?

— В Швейцарии находятся русские эмигранты-революционеры. Они в состоянии своей печатью расшатать русское общество, а фронтовыми листовками обезоружить русскую армию.

— Но листовки, как я слышал, распространяются и на немецком языке. И братание происходит не русских с русскими, а врагов с нашими германскими солдатами.

— Ваше величество, предатели есть и у нас. Мы жестоко боремся с ними.

— А у врага их надо всячески поощрять. Не так ли?

— Совершенно так, ваше величество. И ради этого я просил бы передать им пятьдесят миллионов марок.

— Что? — ужаснулся кайзер. — Но это немыслимая сумма!

— Меньшая, чем тратят наши промышленники на сверх-Берту, которая испугает часть лондонцев, но не Англию, а здесь ставка на всю необъятную страну. И деньги эти нужно взять у тех же господ, которые только что побывали в вашем кабинете. Позвольте передать им смысл нашей беседы?

— Только взамен этих миллионов, а если возможно, то и больше, чтобы оставить кое-что и на наши армейские нужды, служащие их же интересам.

— Так и будет сделано, ваше величество, — и фельдмаршал, по-солдатски сделав пол-оборота, чеканным шагом вышел из кабинета.

В Швейцарии ее обитатели после объединения всех когда-то независимых кантонов говорят на трех одинаковых по значению языках: на французском, немецком и итальянском. И порой разноязычные деревни разделяет в лучшем случае овраг, а то и просто дорога.

Фрау Штальберг, сидя у порога своего дома на чистенькой скамеечке перед клумбой ухоженных ею цветов, увидела подходившую к ней мадам Менье из деревушки за дорогой.

— Как я рада вам, мадам Менье, — сказала она на родном немецком языке.

— Голубушка, фрау Штальберг, я всей душой стремилась к вам, но эти домашние дела… самое тяжкое занятие.

— Ах, это правда! — призналась фрау Штальберг. прекрасно поняв французскую речь своей давней приятельницы.

— Что у вас нового? Расскажите, так наскучило домашнее однообразие. Я специально зашла к вам узнать.

— Ах, мадам Менье, как вовремя вы пришли! Я вам расскажу такое, такое… что в голове не укладывается.

Гостья даже зажмурилась от предвкушения.

— Это касается, конечно, ваших постояльцев? Я порой наблюдаю за господином, который носит бородку и начал лысеть.

— Ах, поверьте мне, это прекрасный, добрый человек. Он не пройдет мимо бездомной собаки и, не боясь ее, потреплет по шее. Собаки ведь сразу распознают человека. А то и даст кусочек съестного. А недавно так вытащил из воды тонущего ребенка. И представьте, отказался от всякого вознаграждения.

— Богатый человек?

— Не думаю, у меня они сняли две комнаты, исключительно из-за дешевизны. Я ведь не гонюсь за большими деньгами. Едят они очень скромно. Гостей принимают не часто. Хотя… — и фрау Штальберг сделала загадочное лицо.

— А что такое? — едва сдерживала разгорающееся любопытство ее приятельница.

— Недавно у них гостила одна дама. Но какая! Красавица! Одета, как графиня.

— Это кто же такая? Гостья таких бедных людей?

— Ее зовут Инесса, а фамилия по мужу Арманд.

— Испанка?

— Может быть. Хотя у этих русских живут люди отовсюду — кто против своей власти или хочет нажиться.

— И что же эта красавица испанка?

— После этого все и началось. Он, то есть мой жилец, очень нежно провожал ее на пристань и усадил на катер, идущий в Женеву.

— А его супруга?

— Не пошла провожать свою богатую подругу, а может быть… соперницу!

— Да что вы?!

— Да, да. И вскоре появился весьма респектабельный господин с чемоданом, направился прямо в мой дом, осведомленный, где живут эти русские, и имел крупный, как я могу судить, разговор с моим жильцом. Говорили они по-немецки и по-русски. Жалею, что слышала только отдельные фразы. Я подозреваю, что это был муж Инессы и привез он ее пожитки, которые презрительно оставил у моего жильца.

— А что потом? Что потом?

— Потом началось самое ужасное. Такие тихие, мирные люди стали громко разговаривать друг с другом на своем языке. Я только могу предполагать, что они говорили. Потом она, жена жильца, побежала на пристань и уплыла на первом же катере, а он… спустя какое-то время со злосчастным чемоданом немца в руке тоже отправился, надо думать, в Женеву. Об остальном можно только гадать…

— Это, верьте, только начало! — заключила мадам Менье. — Драма и несчастья — впереди! Верьте мне!..