Райво Штулберг - Химеры просыпаются ночью
Вспомнил про жвачку, достал из кармана и повертел. Не было абсолютно никакого предвкушения, как прежде. Из головы не выходил повешенный щенок. Холодильник затих. Я начал отколупывать обертку. Показался розовый брикетик. Я отложил его в сторону и стал развертывать вкладыш. И уже по отпечатку на обороте понял: опять не повезло, есть такой. Bugatti, серебристый. Некрасивый и пузатый. Триста двадцать выжимает. Мы даже иногда соревновались вот так по вкладышам: у кого скоростнее машина, будто это была наша личная техника, а не всего лишь на вкладыше от жвачки.
— А у меня больше жмет! Моя твою обгонит.
— А моя твою по грязи обгонит.
— Зато моя вон какая, а у тебя вон какая!
Я оторвался от вкладыша и остановил взгляд на комнате. Нет, я не посмотрел на нее новыми глазами и не увидел ничего нового. Напротив, до ломоты в висках — одно и то же, одно и то же. Идет этот длинный, скучный день и будет продолжаться до вечера, когда нужно будет включать электричество и место скуке уступит щемящая тоска — по чему-то неясному, тому, что могло бы произойти, но так и не свершилось. И теперь уж не случится никогда. И среди этих скучных надвинутых стен не будет никаких перемен. Остается только набраться терпения и ждать. Должно быть, что-нибудь произойдет, но не теперь, не в данный момент и не завтра. Завтра просто начнется новый день — точно такой же, как и вчера, как сегодня…
Но, в конце концов, чего осталось ожидать от этой жизни, которая, как утверждают многие, для меня только началась, в которой, по их же словам, «все впереди». Наверное, не видеомагнитофон и даже не компьютер. Это все хочется прямо сейчас, чтобы не упустить момента, когда можно сесть и насладиться игрой, пока еще имеется вкус к игре; и посмотреть «Двойной удар» — пока хочется посмотреть. Потом, гораздо позднее, уверен — все это у меня будет, все случится. Но захочется ли?
В самом деле, неужели мне когда-то будет тридцать лет? Я прожил уже половину этого срока, при этом добрую половину не помню. А впереди нужно будет прожить еще столько же и все помнить, и постоянно быть — внутри каждого часа, каждого дня. Так неужели же наступит тот День рождения, когда кто-нибудь поздравит меня с — тридцатилетием? Это же практически конец молодости, нужно будет подводить итоги и начинать совсем иную, «настоящую взрослую» жизнь. Иметь машину, квартиру, выбиться в начальники. И это будет? И я стану им, этим скучным и властным начальником? И буду заботиться о заводе, о поставках, подвозах, продажах… Скучно, Господи, как же скучно! И одновременно страшно. Многое из того, что я хочу теперь — уверен — тогда покажется никчемным и наивным. Как сейчас не хочет понять мама моего желания купить «видак», так, должно быть, и я тогда буду равнодушен не только к Ван Дамму, но и ко многим интересным вещам вообще. Какая же скучная, бесцветная жизнь — такая же, как этот день, — ожидает впереди. И что тогда будет интересовать? Неужто лишь доходы, проценты, сырье…
И дети. Они у меня будут? Вовсе не могу себе это представить.
А семья, жена?
Любовь красочна и ярка только теперь, когда боишься подойти к ней, когда ловишь каждую улыбку и каждый случайный взгляд. А тогда — тогда нужно будет жениться. Любовь, наверное, может случиться и тогда, но отчего-то кажется, что это будет такое же бесцветное и запоздалое чувство, как и вся жизнь, которую я опоздал жить. У меня нет и не будет ничего, что я хотел бы иметь сейчас, что раскрасило бы сегодняшний бледный день.
И в который раз я не мог постигнуть всей несправедливости, по которой мои же ровесники — одни играют в приставку, другие катаются с отцом на машине или всей семьей просто идут по магазинам, третьи принесли от друга кассету с новым фильмом… Вместо этого, я вынужден сидеть посреди бесцветного дня и слушать, как храпит на диване мама. Ей уже ничего не надо, ничего не хочется. Она измотана, раздражительна и скучна. И ей не поведаешь о своих мыслях, не поделишься переживаниями, не посоветуешься в трудной ситуации, не обсудишь фильм. И уж конечно никогда не доказать, как важно мне именно теперь подержать в руках джойстик от приставки. Потому что потом — потом это будет просто не интересно. Я никогда не переживу радость от покупки видеомагнитофона, от выбора нового фильма… То, что случится гораздо позже, станет лишь блеклой тенью всего яркого, что могло бы произойти сегодня, но так и не произошло.
И оставалось лишь — смотреть на вкладыш на столе и перегонять туда-сюда кусочек сладковатой резины во рту.
Bugatti, серебристый. Триста двадцать километров в час.
* * *Но все проходит. Остался в далеком прошлом и тот бесцветный, скучный день. Не знаю, почему, но потом я частенько вспоминал его, именно момент, когда сидел на стуле и рассматривал раскрытый вкладыш. Временами хотелось вернуться назад, чтобы с той секунды пережить жизнь заново; где-то поступить совсем иначе, чем поступил; что-то совершить, чего не было совершено, или, напротив, не делать того, что было сделано. Отчего-то казалось, что в той самой секунде и находилась узловая точка всей моей дальнейшей жизни. Хотя — день как день стоял, многие подобные дни были прожиты как до, так и после. И тем не менее, и тем не менее…
В последние месяцы школы никак не мог решить, куда же пойти учиться дальше. Из нашего класса все уже определились. По крайней мере, те, у кого я интересовался. В основном, на юридические. На экономические шли еще.
— Сейчас не юристы нужны, а аферисты, — пробурчала мама, услышав о моем желании, — а ты подумал, где я деньги для тебя возьму? Совсем мать не жалеешь. Мать губы-зубы испекает на работе, а ты кровь мою пить до конца надумал. Я уже высохла и измоталась с тобой вся, у меня вон и грудей уже давно нет, а тут тебя еще тянуть.
Она была права. Все коммерческие факультеты требовали такие суммы и всего за один семестр, что хватило бы на пять, а то и десять маминых зарплат.
И вот я закончил школу — случилось, наконец, то, о чем долго мечтал. Но ожидаемой полной самостоятельности это не принесло. Нужно было выбирать дальнейший путь. Мама настояла на колледже, на педагогическом. Учитель русского языка. Впрочем, уже тогда зарплату учителям, по слухам, задерживали по три месяца. Но никакие доводы против не рассматривались, она так и заявила:
— Только туда, иначе я деньги тебе давать не буду.
К тому же, вскоре во всей своей незатейливости и безысходности должна была встать проблема армии. В вооруженные же силы идти у меня желания не было совершенно никакого, как, впрочем, и у всякого нормального человека.
«В конце концов, — подумал я тогда, — это не навечно. Закончу пед — и перейду куда-нибудь еще. Пока главное — от армии отвертеться».