Евгений Соломенко - Ваш номер — тринадцатый
— А не жалко тебе было его: молодой ведь совсем мужик, и уже — инвалид?
— Я, Жорин, в пошледний раж жалел шамого щебя, и было это шештьдещят лет нажад. Меня тогда трос обалдуев Пифагорушкой дражнили, и я двинул в ухо шамого ждорового. Жа это они иж меня котлету жделали, я три дня дома отщиживалщя — щиняки отмачивал и обиду швою копил. Вот ш той поры мне уже ни ражу не было жалко — ни щебя, ни кого другого.
Пиф-Паф махнул рукой: ладно, это все быльем поросло! И подытожил:
— Так что, ежли кто еще подшлушивать наш шунетщя, я и тому тоже уши укорочу! А поэтому, Жорин, шмело говори по телефону про вще, о чем душа пожелает!
…Разговор этот состоялся полгода назад. И сегодня Зорин уже не удивился, когда Пиф Пафыч стал ему выкладывать открытым текстом:
— Ввалилищь эти оглоеды иж «Фаланги» к гражданину Админиштратору и шражу — ну его жа глотку брать: платите, мол, нам треть от ваших доходов, а мы ваш охранять будем! От вщяких там неприятноштей!
— Да, и впрямь — забавно! — усмехнулся Зорин. — А Администратор — что?
— А Админиштратор шпащибо, говорит, жа предложение, только у наш швоя охрана, шобштвенная, и второй нам не надобно! А они говорят: «Мы тебя, кожла бородатого, умыкнем на тихую дачку, а там паяльник в жадницу вштавим и припаяем тебе жадницу к яйцам, а печенку — к щележенке!» Ну, гражданин Админиштратор этим шволочам и говорит: вы, мол, штупайте пока, а я обдумаю ваше деловое предложение. Вернемщя к этому вопрошу череж неделю. Ежли, конечно, вы шами не передумаете. А они жнай щебе ржут: «Не бешпокойщя, борода кожлиная, уж мы-то не передумаем!»
— Так вот что за напасть на «Фалангу» эту обрушилась! — протянул Зорин. — А чего это Администратор их именно огнем карает? Что, не может утопить или, там, повесить? На верхнем фор-брамселе, к примеру…
— Он много чего может. Только очень он ощерчал, что они ему жадницу подпалить обещали. Он ведь — что интерешно — шам даже крохотного огонька на дух не вынощит! Шпичку и ту жажечь при щебе не пожволяет! А тут ражошелщя, говорит: «Они у меня шами палеными штанут!». Вот теперь они и горят щиним пламенем. Почти вще уже и жгорели, только двое шволочей еще ошталощь. В том чишле и шамый их главный, тот, что грожилщя Админиштраторову жадницу к яйцам припаять. Но гражданин Админиштратор их тоже шпалит. В гиене огненной!
— В ком, в ком? — переспросил, давясь от смеха, Зорин. — В ком огненной?
— В гиене, вот в ком! — обиженно выпалил Гномик. — А то шам не жнаешь!
— Ну, в «гиене» — так в «гиене», — согласился Зорин. — Ладно, учту: больше мы в газете про эту твою «гиену» — ни гу-гу! Ну так что, палач палаческий, сдвинем, что ли, пиршественные чаши? За бессмертное дело НКВД — ОГПУ!
* * *В бане было весело, шумно, пьяно. Братва все реже заглядывала в парилку и плюхалась в бассейн. Пресытившись водными усладами, народ кучковался в зале отдыха, раскинувшись на мягких лежаках или оккупировав лавки по сторонам дубового стола. Стол был уставлен большими и малыми бутылями, а также всевозможными разносолами.
На закусь сильно не налегали: носы жадно втягивали аромат обжариваемого на углях мяса. Публика жаждала изумительного, нежнейшего шашлыка, который в необъятном камине доходил до кондиции под приглядом флегматичного Храпа.
Храп имел все основания быть занесенным в Книгу рекордов Гиннесса: он мог без насилия над организмом проспать двадцать четыре часа к ряду, а пробудившись, еще долго тереть глаза и позевывать. Но сейчас, пока братаны предавались радостям березового веника или обжимали телок, он добросовестно выстаивал вахту подле камина.
Публика уже созрела и с нетерпением взирала на Храпову ворожбу. С торца стола, на председательском месте, громоздился, как и положено, Кича (своего предводителя братва звала так за любимую его присказку — «сарынь на кичку!»). Кто-то уже обрядился в плавки, кто-то завернулся в простыню. Девицы, согласно неписаному этикету, пребывали в неглиже. И только одна блондинка с детским курносым личиком сидела, окаменевшая, в закрытом черном купальнике и в белой свадебной фате.
К этому тут привыкли: Кича устраивал «свадьбы» с завидной регулярностью. Это было его любимым развлечением — отыскать очередную девственницу, деньгами или угрозами затащить на банное празднество и прямо в парилке «избавить от предрассудков». И непременное условие, важнейший элемент ритуала: избавляя «нареченную» от известных предрассудков, Кича подстилал под нее белоснежную фату, чтобы, возвратясь из парилки, продемонстрировать ее одобрительно ревущим соратникам. После чего «новобрачная» сидела с Кичей во главе стола и, давясь, пыталась жевать мясо. При этом на голове у нее красовался уже черный платок с бахромой, тоже Кичина придумка — «траур по порванной целке».
В «Фаланге М» Кича числился бригадиром. Но он давно подумывал о собственном бизнесе и, потихоньку от фалангистского лидера Плахи, уже сплотил на стороне небольшую группировку — человек пятнадцать. Вот со своими бойцами Кича и развлекался каждую неделю в этой симпатичной баньке — «смывал с себя скверну жизни».
Сегодняшней «невесте» на вид было лет шестнадцать, но такие формальности давно уже не смущали ни Кичу, ни его приятелей. На этот случай у них в ходу были два крылатых девиза: «Даешь акселерацию!» и «Молодым везде у нас дорога!». Невеста весь вечер просидела, как замороженная. Лишь когда Кича что-то ей приказывал, исполняла беспрекословно и все так же молча. По зову «жениха» покорно плелась вместе со всеми в парилку или прыгала в бассейн, с ужасом ожидая неминуемого финала.
Имени ее никто не знал, включая и самого Кичу: какая, в натуре, разница? Знали только, что папаша ее — инженеришка, попытавший счастья в предпринимательстве. Разумеется, он тут же лоханулся на десять штук баксов. Причем лоханул его не кто иной, как Кича. И вот теперь суровый кредитор своей стальною дланью взял инженеришку за цугундер: гони зелень, или я тебе, козел, включаю счетчик!
Зелени у «бизнесмена» не было. Тогда Кича отловил инженерскую дочку-десятиклассницу и предложил ей «нулевой вариант»: она участвует в банной «свадьбе», а Кича прощает «тестю» его долг. Десятиклассница вспыхнула и категорически отказалась от предложенной ей роли.
Кича только заржал (спервоначалу-то они все взбрыкивают!) и оставил «нареченной» свой телефончик. А заодно популярно разъяснил, что именно сотворят с ее папашей Кичины орлы, если тот до субботы не вернет десять тысяч «зеленых» плюс набежавшие проценты. Сарынь на кичку!
Она позвонила в тот же вечер:
— Я приду…
И вот она сидит во главе длинного стола. Некоторым из здешних аборигенов было даже по-своему жаль эту девчонку, не подозревавшую, что жертва ее напрасна, и Кича все равно вытряхнет бабки из ее папаши — хотя бы и вместе с потрохами.