Светлана Бондаренко - Неизвестные Стругацкие От «Страны багровых туч» до "Трудно быть богом": черновики, рукописи, варианты.

Он был всё такой же или почти такой же: толстый, добродушный и очкастый. Только черную шевелюру пересекала серебристая полоска седины, да на правой руке темнел рваный, давно заживший шрам.

О начале разговора у меня сохранились самые отрывочные воспоминания. Мы хохотали, обменивались междометиями, пили чай, потом водку, потом снова чай, потом какое-то вино.

Я рассказал ему про конгресс в Копенгагене. Он сообщил новый анекдот об археологе и кактусе. Мы чего-то выпили и принялись снова хлопать друг друга по спинам. Я включил приемник, и мы с большим вниманием прослушали песенку о «гармонисте хоть куда» и сводку погоды на шестнадцатое августа.

Потом я сварил кофе, притащил банку варенья и показал Борису Яновичу толстую папку с газетными и журнальными вырезками. Я хотел сделать ему приятное, но он с явным отвращением перебросал заметки и с наслаждением чертыхнулся.

Это меня несколько изумило.

— Ты чем-нибудь недоволен, Яныч? — спросил я.

— А ты доволен?

— Вполне. Некоторые очерки написаны отлично. Вдохновляют и зовут.

Именно. — Он снова перебросал вырезки. — Зовут… Этакие перлы.

И он зачел вслух и с выражением:

— «Зловещая дыра люка манила и звала его неведомыми тайнами. Его ожидали мучения голода и жажды, может быть, смерть, может быть, потеря навеки всего близкого, дорогого — Родины, друзей, Земли, — всего того, что вело его на этот подвиг. Но ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Человека, когда он шагнул в черный люк…»

Он отбросил вырезку и сказал хмуро:

— Очерк называется «Человек и Неведомое». Меня там величают не иначе, как Человек — с большой буквы…

— Подожди, — начал я, но он не стал слушать.

— Мне присылают сейчас очень много писем, буквально со всего света. Позавчера пришло письмо из Зулуланда, адресовано «СССР, Каневскому». Письма попадаются ну просто чудесные — теплые, дружеские, написанные зачастую такими замечательными людьми. И во всех письмах — ты понимаешь, во всех! — этакое странное ко мне отношение, этакое отношение типа «снизу вверх»… Будто я какой-то сверхчеловек, супермен, черт всё побрал!

— Естественно… — снова попытался я вставить слово.

— Конечно, естественно! Еще бы! Ведь «мужественное лицо его не дрогнуло»!.. А я не хочу быть сверхчеловеком! Если бы я действительно поступал так, как это расписывают, — тогда пожалуйста! Это должно было бы выглядеть очень эффектно, хотя наблюдать сие шествие Человека все равно было некому, кроме пары «пауков», которым было наплевать. Но на самом-то деле! — Борис Янович закурил, со злобой ломая спички. — На самом-то деле все выглядело, мягко выражаясь, гораздо более обыденно. О мучениях голода и жажды я вообще не думал. И дурак, что не думал! Испортил своей глупостью половину дела.

Трап, который теперь все очеркисты именуют как «дорога в неведомое», подо мной раскачивался, и я испытывал совершен но необоримое желание стать на четвереньки, что в конце концов и сделал, стыдливо озираясь. Вот тебе и Шествие: нелепая четвероногая фигура, обвисшие шаровары, оттопыренная майка, под которую я засунул консервы и фонарик, и вдобавок застывшая улыбочка на небритой физиономии! Видал супермена? Ну посуди сам, что может дрогнуть на моем лице?..

Я пожал плечами, но в душе не мог с ним не согласиться: лицо у него, действительно, было не мускулистое и скорее полное, чем мужественное.

— А что до моих чувств, — продолжал он, — то мне запомни лось только жуткое ощущение непоправимости моего поступка и страх. Перед трапом я стоял минут десять. То мне казалось, что возившиеся под конусом «пауки» имеют что-то против моего намерения, то вдруг взбрело в голову, что надо разыскать на площадке куртку, которую я сбросил, когда солнце поднялось высоко. Неловко, видите ли, представлять земную цивилизацию в таком легкомысленном виде: штопаные фланелевые шаровары и сетчатая майка цвета весеннего снега!

Так и стоял в раздумье, пока меня не укусил слепень и не заставил двинуться вперед… Я очень боялся потерять Землю, а утро было такое чудное, — добавил он, словно оправдываясь.

Так Борис Янович начал свой удивительный рассказ. За окном уже дремала темная августовская ночь, где-то далеко-далеко вскрикивали паровозы, я курил и слушал Каневского, а он, развалившись на диване, дымил сигаретами, шумно отхлебывал горячий кофе и говорил, говорил, говорил…

Отправляясь в полет, он захватил с собой только флягу с водой, две банки мясных консервов и электрический фонарик с запасной батарейкой. Он рассчитывал найти внутри конуса- звездолета помещение, отведенное для коров, и отсидеться там все время перелета.

— Они захватили корма для скота не более, чем на неделю.

Через неделю я уже рассчитывал быть там — на другой планете… Как я ошибся, Володенька, как я ошибся!..

Забравшись в звездолет, он попал в абсолютно темное помещение, представлявшее собою, по-видимому, огромный склад паукообразных машин. Они лежали там штабелями, разобранные, неподвижные, лишенные конечностей — только плоские круглые диски, уложенные в образцовом порядке один на другой. Воздух здесь был горяч и сух, металлический пол обжигал ноги сквозь тапки, как городской асфальт в жаркий день. В этой знойной темноте Борису Яновичу предстояло провести несколько очень неприятных часов. Звездолет скоро поднялся, Борис Янович узнал об этом по резкому увеличению своего веса:

— Мне было очень плохо, милый. Вес увеличился раза в два, а я вешу, слава богу, все девяносто…

Далее текст идет, практически не отличаясь от опубликованного, но в строках о невесомости снова идет отступление: В этом положении Каневский провисел около двух часов, борясь с неистовыми приступами рвоты, головокружением и изнуряющим чувством затравленного зверя, попавшего в капкан.

— Я вполне мог бы сойти с ума, — рассказывал он, глядя расширенными глазами сквозь меня, — тем более что очень скоро вспомнил о консервном ноже. У меня не было консервного ножа, а свой пчок я, вероятно, потерял на раскопе, когда меня похитил вертолет. Мысль о том, что мне, возможно, неделю придется вот так провисеть между полом и потолком без еды, почти без питья, в гробовой тишине этого черного металлического склепа и беспомощно следить, как медленно тускнеет огонек фонарика… И ждать полной тьмы… Жуткая мысль. Я так отчетливо представлял себе, как Пришельцы, живые Пришельцы, входят в эту камеру, останавливаются и с недоумением рассматривают мой полуистлевший труп!.. Погибнуть так глупо, так никчемно… Я вполне мог бы сойти с ума, но все это, к счастью, кончилось довольно скоро, гораздо скорее, чем я ожидал. Я сказал — к счастью: тогда я еще не знал, что это только начало. Ниже даются только отрывки главы, которые в черновиках значительно отличаются от опубликованных: Я ожидал увидеть небо с незнакомым рисунком звезд, огромный темный пустырь ракетодрома, наконец, живых пришельцев, встречающих свой звездолет… Черта с два! Я брел по коридору минут десять, а ему все не было конца, и я начал уже сомневаться, к выходу ли направляюсь, как вдруг очутился в очень большом зале. Я почувствовал это инстинктивно. Впереди была непроглядная тьма, позади стена, чуть шероховатая и, по-видимому, очень высокая — до потолка свет моего фонарика не доставал. Выбора у меня не было. Я подтянул проклятые штаны и двинулся прямо вперед. Но скоро мне пришлось вернуться…