Михаил Попов - Плерома
Вадим лежал на кровати у себя в комнате, закрыв глаза, и пытался думать, но получалось не лучше, чем перед стеклянной стеной в вестибюле. Итак, все против него! Любаша в бегах. Необъяснимо, ненужно, не из чего не следовало! Или он чего-то не заметил важного? Пялился во все глаза, ловил каждый поворот интонации, в каждой мимолетной усмешке пытался разобраться. И удрала ведь не только от него, но и от отца. Кстати, это удивляло Вадима больше всего. Злило меньше, а удивляло больше. И главное, пожаловаться некому. Перед всеми стыдно. Поход в Лазарет очень даже отрезвил. Ох, как приложили мордой об стол. Нянчились, нянчились, а потом ледяной ушат. Вадим вспомнил, как старшие пацаны учили его плавать на Соми. Вывезли на лодке на середину и — за борт. Ори, барахтайся. Но зато теперь он как линь. И что этот деятель с трубкой имел в виду под «противной» жизнью. Сошлют санитаром в холерный барак? Но теперь такого быть не может. Засадят в тюрьму, в одиночку, без окон, без дверей. Но этого тоже теперь быть не может. А, вдруг, может?! И, все красивые сказки про полную свободу, это только сказки. Надо что-то делать с этой отрывочной манерой размышления. Тоже наверняка продукт истерики.
Итак, рассмотрим, на расклад. Сбежала. Послали. Помощь? Обращусь я к друзьям. Да никогда в жизни!
Вспомнился бешеный Бажин на банном крыльце. Валерик? А у того вообще набор отравленных скальпелей для полосования чужих самолюбий. Маринке и рыжему хронику к несчастью все известно. Предлагают подмогу, делают вид, что от всего сердца. Доктор делает вид намного хуже, чем сестрица, но перед нею намного стыднее.
Бесшумно отворилась дверь, и в комнату вошла мать. Вадим глаз не открыл, и так было ясно, что она тихо и печально улыбается, кутая руки в фартуке. Сейчас подойдет и сядет на краешек кровати. Раньше у изголовья стоял стул, но вчера Вадим оттащил его в отцовский вертеп, чтобы материнскому сочувствию негде было примоститься.
Села на краешек. Борется с острым желанием погладить несчастного сыночка по головушке. Боится. Ибо сыночек взовьется, как ударенный током. Нет на свете ничего непереносимее материнских ласк. Она уж научена, и поэтому борется, борется с фартуком. Как же это так получается, что и счастье такое ей — одарена заново сыном, и…
Резко встала и быстро уходит — на ресницах повисли две слезины, вдруг капнут!
Уход матери принес громадное облегчение. Все же сердечные отношения между ними так и не возникли. Мама из детских воспоминаний и эта молодая, болезненно заботливая и неуверенная в своей уместности, женщина не сливались в одно существо, хотя были схожи так, как только вообще могут быть схожи люди. Близнецы не только телесные, но и душевные. Годы, прожитые с сознанием того факта, что она мертва, остались невидимо стоять между ними. Вадим все время ловил себя на том, что старается так устроить свою жизнь в семье, чтобы в ней было как можно меньше семейных отношений. Пару раз он пытался быть в большей степени сыном, чем оно уже сложилось, но бросал свою жестяную жалость, больно уж самому приходилось от собственной фальши. А ведь сплошь и рядом можно было наблюдать куда более счастливые семейные схемы. И дети вполне сходились с родителями, которые были моложе их по возрасту, и даже воскресшие любовники не отказывались от своих состарившихся любовниц. Правда, встречаются варианты и похуже. Вадим подумал о Бажине и Валерике: ни тот, ни другой не поддерживали практически никаких отношений со своими предками, улетевшими всею четверкой в теплые края, чтобы там распутывать узлы взаимоизмен.
Итак, девушка исчезла. Не могла же она исчезнуть никуда. Она направилась куда-то и, значит, к кому-то. Придется раскидывать сеть поиска. Может быть, очень широкую.
Понеслось составление мысленного списка. Проверим всех этих теток, дядек и подружек.
Вадим попытался вспомнить, куда он засунул свой компьютер. Встал, вынул из кармана старых брюк клетчатый платок, расправив, бросил его на спинку кровати.
— Так, слушай меня, дорогой.
— Слушаю и повинуюсь, — платок превратился в экран и заговорил голосом джина из старинного фильма.
Очень скоро выяснилось, что все родственники — иблизкие и дальние, и мертвые — вне подозрений. Матвей Иванович уже провел подробную и внимательную работу на этом направлении. Так что мысль о том, что Люба внезапно среди ночи кинулась к кому-то из родичей «погостить», отпала сама собой.
Одноклассниц «джин» перещелкал, как семечки. Старушки, дурнушки, четыре еще до сих пор не воскрешены, не отыскано достаточного количества интеллектуальных следов их существования, возобновленные тела плавают в водяных фобах в подвалах Лазарета.
Одноклассники: половина даже не вспомнили о Любе, кто такая? «Ах, да, сидела в углу под картой СССР, тихонькая, с хвостом». «Что про нее можно сказать? Ну списывать давала. А давала ли вообще, не знаю».
Вадим лежал с закрытыми глазами, слушая хрипловатый голос работающего прибора:
— Обработанный материал позволяет заключить, что, скорей всего, ничего похожего на стойкие интимные отношения, чреватые рецидивами, у девушки Любы ни с кем из одноклассников не было. Прикажете, кроме класса «Б», проверить еще классы «А» и «В»?
— Проверь.
Результат получился еще более бледный.
— Какие у тебя еще предложения?
«Джин» откашлялся. Вообще-то, Вадиму нравилась манера общения его компьютера, но сейчас даже это невинное притворство его раздражало.
— Ну, давай уже, давай!
— Соседи, дворовые приятели, кружок кройки и шитья, школьная команда по легкой атлетике, правда… Люба всего лишь один раз принимала…
— Вперед!
Машина — это хорошо, но надо же и самому что-то… Вадим, не торопясь, во всех запомнившихся подробностях прокрутил всю пленку их знакомства, от первого испуганного шага к ней в палату до воплей Матвея Ивановича во дворе — «где она!?» Не упущено ли чего. Полюбовался на грустный профиль Бориса Стругацкого. Нет, нет, все не то. Кто там еще болтается по заводям — Майборода? Бажин? Во всех подробностях был просвечен незабываемый «визит вежливости». Автобусный водитель? Фигура странная, но чтобы поверить во внезапную скрытную дружбу Любы с косноязычным и нечистоплотным дядькой, выдающим себя за ее убийцу… как-то это за пределами разумения. Инвалид-колясочник? Вот в нем чувствуется неприятная непроясненность. Сосед. Но безногий. Десантник, но калека. И почему калека? Уж ноги-то теперь отрастить — это такой пустяк. Да, так сразу ничего и не скажешь. Надо встречаться. Неприятно, но придется.
Вадим опять тяжело выдохнул. Нет, хватит хотя бы от себя самого прятаться! Сколько ни петляй, сколько по сторонам ни рыскай, неизбежно из-за всех построений в Конце концов выдвигается, похабно скалясь, кощеевская физиономия Валерика. Можно сколько угодно твердить себе, что это противоестественно, глупо, надуманно, но почти наверняка — это так! Высокопоставленный, говорливый скелет сманил полуспящую красавицу у зажатого не умеющего двух слов слепить троечника. Прямо сказка "какая-то похабная. Что она там может от него ожидать!? Тут Вадим отчетливо понял, как он наивен. Если уж стало возможным поднимать людей из могил, то, что стоит устроить эрекцию всякому старичку, желающему тряхнуть своей стариной. Но он-то, он-то! Друг старинный! Он как решился на такую прямолинейную, вульгарную подлость!? Ему зачем эта почти дурнушка и почти дурочка? Как же надо было ненавидеть ему, Валерику, его, несчастного неумелого Вадика, чтобы воткнуть такой кинжалище прямо в сердечную мышцу. Или это копилось издавна, и накопилось так много? Но каким же образом, когда он, друг Вадим, был мертв. И если он даже нанес когда-то в прежние, юношеские годы своей неловкой лапой какую-то пощечину душе Валерика, но имелась же возможность все простить над разрытой могилой и раскрытым гробом! Да и что он мог такое уж сделать ловкачу и асу Тихоненке, чтобы такой слезой теперь отливалось. Но если не это объяснение, то какое? У Валерика и Любы любовь?! Вадима аж замутило от этой мысли.