Тимур Пулатов - Черепаха Тарази
Бессаз делал вид, что все эти разговоры о коте не имеют к нему отношения, хотя где-то задним умом понимал, что не зря, услышав его шаги, перешли мушрики на иносказательный язык, давая, видимо, понять, что, хотя и прямо не говорят о нем и перестали им интересоваться с того момента, как Бессаз объявил об окончании расследования, все же забыть о нем сразу не могут, потому-то и говорят отвлеченно.
Пройдя дальше по нескольким крышам, он вдруг услышал удивительно знакомый голос и, не поверив, вздрогнул. И чтобы не отвлекать своими шагами рассказчика, лег на крышу, прижав ухо к тонкому слою камыша, покрытому соляной коркой, и слушал, все еще не веря, что говорит Фаррух — спокойным, даже чуть ленивым тоном человека, который чувствует свое превосходство перед слушателями. Неужели? Неужели те, кто, по словам старосты, приняли прикованного за Фарруха-конокрада и остались довольны наказанием имама, опять пустили его к себе, в круг, согреваемый со всех сторон теплом соляных стен?
— Это был Искандар Зуль-Карнайн [36], - рассказывал Фаррух. — И наши предки — люди бедные, которые ничем не владели, — очень удивили его. Они рыли могилы у ворот своих домов, сметали с них пыль и часто ходили к могилам, чтобы поклоняться духам умерших. Собирали траву и коренья, не желая другой пищи… Искандар прислал к царю наших предков своего эмира, призывая его к себе. Но царь наш знайте же, мой отец вычитал в свитках и книгах — и был этот прикованный! — сказал: «Мне нет до него дела!» Тогда Искандар сам смиренно пришел к нему, чтобы спросить: «Как же вы живете? На чем держитесь? Нет у вас ни золота, ни других благ мира». — «Благами мира еще никто не насыщался», — ответил наш прикованный. «Тогда почему вы роете могилы у ваших ворот?» — «Чтобы они всегда были перед глазами и мы могли бы, вспоминая все время о смерти, не забывать о жизни будущей». — «Почему вы едите траву?» — спросил Искандар. «Потому что мы не хотим делать наши желудки могилами дня червей, ведь сладость кушанья не проходит дальше горла». Затем наш царь, прикованный, вынул череп, положил его перед Искандером и сказал: «О Зуль-Карнайн, знаешь ли ты, чей это череп?» — «Нет». — «Этот череп принадлежал царю, который обижал своих подданных — и слабых, и сирот — и все свое время отдавал накоплению суетных благ мира… И вот голова этого царя…» Потом наш прикованный протянул руку и положил перед Искандером другой череп: «Знаешь ли ты, кто это?» — «Нет». — «Этот был из справедливых царей, заботился о жителях страны. И вот его череп, хотя И из райского сада». И прикованный царь наш положил руку на голову Зуль-Карнайна и сказал: «Посмотреть бы, который из этих голов ты будешь!» Заплакал Искандар и прижал царя к груди: «Хочешь, будешь моим везиром?» — «Не бывать, не бывать!» — воскликнул наш царь прикованный. «Почему?» — «Потому что все твари тебе враги из-за денег и власти, и все они истинные мои друзья из-за моей неприхотливости и бедности. Я удовлетворяюсь малым, мне достаточно этого». Искандар прижал нашего царя к груди, и поцеловал его между глаз, и ушел…
Бессаз еле дослушал все это, удивляясь не самой истории (не знал он, что всякого рода байки рассказывают мушрики не вечерами, на сон грядущий, а на заре, перед выходом из дома), а тому, что слышит голос Фарруха, который, казалось, уже давно блуждал на той плоскости земли, называемой «Барса-кельмес». Приступ сильной боли не дал ему сразу подняться, чтобы поскорее возвратиться в дом. Он даже забыл, зачем спозаранку поднялся сюда, хотелось одного — лечь опять в постель.
Благо старик не заметил его возвращения, и Бессаз, тихо пройдя к себе, растянулся на постели и тут же забылся, да так тяжело, будто потерял сознание.
Проснулся он от какого-то шороха над головой, но никак не мог повернуться, чтобы посмотреть наверх, ибо снова лежал в позе черепахи, прижавшись животом к кровати.
Наконец ему удалось лечь так, чтобы увидеть стоящего над ним старосту, — старик только что задернул занавеску на окне и спускался теперь с лестницы. Сверху он пристально всматривался в позу, в которой Бессаз лежал, но, встретившись с ним взглядом, быстро сделал шаг назад.
— Доброе утро, — через силу улыбнулся он. — Вы всю ночь кашляли, и я поспешил задернуть занавеску, чтобы вас не продуло…
— Да, я, кажется, простыл, — пробормотал Бессаз, еле открывая слипшиеся губы, и деланно кашлянул.
— О, совсем плохо! — засуетился староста. — Я скажу Майре, чтобы она напоила вас горячим молоком.
— Да, будьте любезны, — сказал Бессаз, желая поскорее избавиться от него.
«Неужели он видел, как я корчился от боли?» — испуганно пощупал Бессаз свою спину: не открылся ли халат от барахтанья в этой нелепой позе и не заметил ли староста еще и копчик.
Но халат слегка свернулся, открывая его спину, да и мало ли в каких причудливых позах спят люди?
— Помню, отец мой, — сделала небольшое отступление черепаха, — всегда спал, подложив под шею дощечку, обшитую бархатом. Так что спущенная голова его почти не была видна, если смотрели на него спереди. Что-то творилось с его шеей, то ли она высыхала, то ли покрывалась пятнами, словом, он боялся показывать ее, И однажды, еще в детстве, когда он взял меня с собой в баню, я увидел, что он купается, не снимая с шеи какой-то черный чехол, сшитый как воротник… Прошу прощения, — извинилась черепаха и продолжала рассказ с того места, как староста оставил Бессаза одного, чтобы пойти на кухню.
И хотя Бессазу не хотелось молока, он терпеливо ждал, боясь, как бы староста не догадался о его истинной болезни, пусть думает, что у его гостя обыкновенная простуда.
Но время шло, а Майра все не приходила, и Бессаз подумал, что не очень-то удобно встречать ее, лежа в постели, — оделся, прислушиваясь к шуму за дверью.
А слышались какая-то возня и хохот, и Бессаз вначале не поверил этому, ибо странное поведение хозяев в столь внимательном и деликатном доме было бы нелепым, тем более когда гость болен.
«Или теперь, когда я закончил расследование, они готовы ходить у меня на голове? — подумал Бессаз с обидой, но сразу же успокоил себя: — Нет, это было бы слишком… Ведь еще вечером, дружески угощая меня, они так обрадовались, узнав, что я остаюсь еще на несколько дней. Притворство? Сейчас я выйду к ним, и если замечу хотя бы тень лукавства, тут же уеду!» решил Бессаз и, тихо открыв дверь, заглянул в коридор.
И, продолжая слышать возню, крадучись, прошел по коридору и заглянул в комнату Майры, поразившись той нелепой картине, которую увидел.
Староста растянулся на кровати, точь-в-точь копируя позу, в которой застал утром Бессаза. Майра возвышалась над ним, стоя на лестнице, а когда старик распростер руки, изменив позу, она со смехом сказала: