Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Толик затравленно огляделся, пытаясь хоть что-то прочитать на непроницаемых лицах членов комиссии. Его взгляд наткнулся Пал Палыча. Пал Палыч был весел и беспечен. За свою судьбу он теперь не волновался. Он игриво помахивал нагайкой, и удовлетворённо, с лёгким недоумением, и, даже, как бы, с ощущением своего превосходства, созерцал тяжкие раздумья членов комиссии. Всем своим видом как бы говоря:

— Да что мучаетесь, дурилки? К фон Попову их, к фон Попову. Вот там радости то будет! Целый месяц, наверное, пьянки и гуляния продлятся. Чего по этому дерьму сокрушаться то? Идеология, твою мать. Ну, право блаженные. Проще быть надо, проще. Перевоспитание, панимаешь! Прав фон Попов, этот контингент только костры перевоспитают.

— Ему то хорошо. Сволочь! Тренером где-нибудь в Шао Лине пристроится. Вон как китаёзы впечатлились его палаческим искусством. Великий мастер, великий учитель, тьфу! Мразь, быдло, жлоб! Везде пролезет. Везде при должности. Мне на костёр, а он опять при деле. Мне к фон Попову на растерзание, а он в Шао Линь инструктором! — Толика начала охватывать истерия. — И этот фон Попов, такая мразь, такая мразь. И какие только отбросы не поднимаются на вершину власти благодаря игре слепого случая. Плебей! Быдло! А туда же, как у власти оказался, тут же сочинили родословную, что он де, дальний потомок каких-то остзейских баронов, и поэтому ему полагается приставка фон. И в руках этого явно сумасшедшего ничтожества оказалась Россия! За что ей многострадальной такая судьба! Почему ей вечно суждено быть в руках очевидных маразматиков! О, бедная страна, о, бедный народ! — вдруг неожиданно запереживал о нелёгкой судьбе давно им преданной родины и чуть полностью им же не уничтоженного народа Рыжий Толик.

Перспектива скорой встречи с брутальным правосудием Русской Республики так подействовала на Толика, что он невольно издал какие-то тяжкие стоны. Товарищ председатель прервал свою медитацию, и с удивлением посмотрел на него.

— Старший бригадир хочет высказать своё мнение? — вежливо поинтересовался он.

— Не отдавайте нас Русской Республике. Пожалуйста, не отдавайте! Нас же растерзают эти фашисты. Растерзают — всхлипнул Толик.

— А что же нам делать? — ответил председатель. — Отдав вас, мы сохраним лицо. Мы скажем, что просто не успели вас перевоспитать, так как были вынуждены уступить настойчивым требованиям фон Попова. В сложившейся ситуации я вижу только такой выход. Вы можете, что-либо предложить иное?

Предложить Толик ничего не мог, он лишь покраснел и засопел горько и мучительно.

И удивительно, вместе с ощущением полной тоски и безнадёжности, в Толике резко и беспричинно возникло чувство какого-то странного беспокойства, словно что-то должно было произойти, чего он никак не должен был упустить. Такого с ним раньше никогда не было. Это чувство явственно росло, порождая в нём неведомую ранее надежду и уверенность. Словно он стоял на пороге чего-то очень важного и страшного. Какого-то нового знания, или прозрения, после которого неизбежна встреча с неведомым.

Тут в красном уголке появилась Хамканада. Её галантно, но твёрдо, вёл под ручку молодой и чем-то сильно сконфуженный красный как ребёнок китайский солдат. Её одежда была чистой, только что отглаженной. Хамканада вела себя как-то дёргано, нервно. Какая то она была явно неудовлетворённая, недовольно косилась по сторонам, словно что-то ища взглядом, всё время как-то судорожно теребила свою юбку. Скоро ёрзающая бригадирша оказалась сидящей на одной лавке с Рыжим Толиком.

— Ну, вот теперь все члены собрания в наличие. Осталось выслушать мнение старшей бригадирши, и мы можем подвести итоги — удовлетворённо отметил председатель.

— Мы сделали наш выбор… наш выбор… дисциплина и порядок… больше такого не повторится… потому что наш выбор… мы сможем перевоспитаться…только не отдавайте нас Русской Республике — старшая бригадирша вдруг зарыдала и бросилась к ногам председателя. — Не отдавайте нас этим фашистам. Не отвергайте нас! Ведь мы на всё, всё согласны! На все виды, на любые формы… Делайте с нами всё что хотите. Мы многое умеем. Многие из нас молоды и хороши собой. Только не отдавайте, а-а-а-а-а-а!

Покрасневшие члены комиссии сконфуженно отодвинулись от неё, два китайских солдата схватили истеричку и с трудом, после нелёгкой борьбы, усадили на прежнее место. Воцарилось лёгкое замешательство. Хамканада продолжала голосить и биться в истерике, усилий двух солдат едва хватало, чтобы сдерживать её.

— Мы на всё готовы, а-а-а-а-а! Что хотите делайте, а-а-а-а! У нас опыт, а-а-а-а! Таких как мы ещё поискать надо, а-а-а-а! У нас такая большая практика, а-а-а-а! Все виды мы постигли, а-а-а-а! Мы всё умеем, а-а-а-а! Не отдавайте нас фашистам, а-а-а-а!

Толик уже не слушал этот бред. То, что он предчувствовал и страшился, уже пришло к нему. Резко и неожиданно его словно потряс удар мощного тока. Это был удар прозрения. И то, что ему открылось, потрясло его больше чем что-нибудь когда-нибудь в его непростой и бурной жизни. Он просто вспомнил. Ясно и чётко. Он вспомнил всё! Он вспомнил, что всё это уже с ним было. Было точно так же как и сейчас, всё до мельчайшей подробности.

И это было во сне.

И главное он знал, что надо делать. Знал чётко, до мельчайших подробностей, что же надо делать, чтобы злобный фон Попов так и остался с ничем в своей карликовой республике.

Толик попросил слово. Удивлённый его настойчивостью, председатель кивнул. Толик начал громко и агрессивно. И сразу он радостно отметил про себя: Драйв! Драйв пошёл! Есть драйв!

— Если вы отдадите нас фон Попову, то это станет для вас тяжелейшем идеологическим поражением! Вы не сохраните лицо. Так как после того как нас там растерзают, пропаганда запада сделает из нас героев, мучеников, святых. Сейчас это не возможно, так как только стоит заикнуться о нас в положительном смысле, вы сразу можете нас предъявить, и всем станет ясно насколько мы недостойны и преступны. Пока мы живы, мы ваш козырь в идеологической борьбе.

— Какой козырь? Итак, все знают, что вы сделали со своим народом. Была великая держава, великий народ, а теперь нет ни державы, ни народа. Неужели вы думаете, что это забудут, и вас можно будет когда-нибудь оправдать?

— Пока мы живы, это не забудут. Но стоит нас выдать фон Попову, как сразу всё внимание западной пропаганды будет сконцентрировано на нашёй мучительной смерти. Сначала они вызовут скупую слезу у обывателя кадрами нашёй чудовищной казни. Потом расскажут, какие мы были хорошие в детстве. А потом про нас создадут мифы, мифы какие мы были хорошие, прогрессивные, добрые. О том, что мы ни в чём не были виноваты. У нас просто ничего не получилось в результате чудовищного стечения обстоятельств. И как нас сожгли на кострах злобные и примитивные враги прогресса. Более того, даже если вы не выдадите нас фон Попову, со временем нас всё равно возьмёт в оборот вражеская пропаганда. Как только мы умрём, враги сочинят небылицы о том, как нас мучили, как мы страдали в неволе, как над нами издевались, заставляя выращивать рис в якутских болотах. А рис в Якутии не растёт! Враг, имея огромный, подавляющий идеологический аппарат, сможет в сотнях, тысячах голивудских блокбастерах извратить правду, и использовать нашу судьбу себе на пользу.