Альфина - «Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ)

О, как это нелепо!.. И как по-золотцевски. Так по-золотцевски, что Скопцов немедленно принял сторону графа.

Впрочем, другой стороны и не имелось — хэр Ройш, постучав друг о друга пальцами, заключил, что глава наместнического корпуса, на коего имеется рычаг воздействия такой силы, удобнее альтернативного главы наместнического корпуса и даже простреленной дыры на этом месте. Факт: господин Туралеев любит свою супругу и её графский титул. Факт: если афера с наследником раскроется, супруге не избежать немилости, а что из этого выйдет — одному лешему видно. Вывод: с господином Туралеевым есть о чём говорить.

«В погоне за прагматизмом хэр Ройш запамятовал ещё об одном факте, столь существенном для нашей абсурдной действительности, — улыбнулся граф, когда они со Скопцовым остались одни; они редко оставались одни. — Плод в печи не вполне принадлежит господину Туралееву…»

«В каком смысле?»

«О, в незначительном — только лишь в биологическом. Ведь причиной этой афере то, что Туралеевы не могли обзавестись потомком… Но, как выяснилось в ходе экспериментов, вины супруги тут нет. Увы, господин Золотце вряд ли мог сообщить клиенту, что тот бесплоден».

Граф, наверное, был расстроен. Наверняка был — иначе зачем, к чему выдавать Скопцову чужие секреты; золотцевские секреты, которые тот, без сомнения, ревностно охраняет?

Граф, наверное, тогда вспомнил, что сама необходимость решать, кого подводить под расстрел, а кого обойти стороной, — это его же детище, следствие беспечного, бесчеловечного, чудовищного обещания Твирину. И не Скопцову графа судить — Скопцов мог бы, пожалуй, выступать порой в роли совести своих друзей, но следствия подобных шагов лежат уже далеко за пределами совести.

«И чей же в таком случае плод?» — без особого интереса уточнил Скопцов. Граф рассмеялся, как над забавной байкой:

«Твирина».

Как всё запутанно. Скопцов прознал недавно, что дочь владельца скобяной лавки из Людского — леший, ему ведь неведомо даже её имя! — но он прознал, что она должна была стать женой… Нет, конечно, не Твирина — Тимофея Ивина. О, это ведь так закономерно. Лавка мелковата для прямых наследников купеческой фамилии, но идеально пошла бы одному из выкормышей.

Какое гадкое слово. Твирин ведь не виноват в том, что ему подобрали партию, — если он вообще об этом знает, то наверняка ненавидит сей неслучившийся вариант своей судьбы. Неслучившийся, неспособный случиться — Тимофей Ивин давно уже умер, убит, похоронен, остался лишь шарф.

Шарф и зависть, непонятная и бессмысленная.

Зачем завидовать тому, что где-то в Порту в печи зреет плод из его семени? Об этом трудно и подумать без содрогания. И никто не сватался к торговке из Людского, и Скопцов не подал виду, что знает правду, когда господин Туралеев, сидя напротив него, спешно прикуривал папиросу, позабыв о мундштуке. По эту сторону было ещё двое: Мальвин — как представитель Временного Расстрельного Комитета — и хэр Ройш.

Они предлагали главе петербержского наместнического корпуса жизнь, ребёнка и счастье в обмен на беспрекословное сотрудничество. И Скопцов знал, что жизнь предлагать подло (ведь какое право они имеют ей грозить?), ребёнок чужой, а счастье человек способен отыскать лишь сам; знал, но не подал виду.

«Если хотите, я вам помогу, — без сочувствия улыбнулся хэр Ройш. — Вы ведь сами это устроили. Когда расстреляли Городской совет, хэр Штерц пропал, и на протяжении нескольких дней его не могли отыскать. Сейчас, когда он переведён в казармы, вы, разумеется, понимаете, что всё это время хэр Штерц находился в руках Революционного Комитета. Но разве в ваши обязанности не входили его поиски? Чем вы вместо этого занимались, скажите на милость?»

«Этим и занимался, — отрывисто ответил господин Туралеев. — Я ж ему не нянька. Только к вечеру сумел разобраться, что Штерц выехал из города и не въехал обратно. А дальше я всё равно ничего сделать не мог».

«Вы могли попытаться связаться с Европейским Союзным правительством, с Четвёртым Патриархатом…» — не без издёвки подсказал хэр Ройш.

«Я ему на крови не присягал, — хмыкнул господин Туралеев, — у меня жена и сын. И последний, насколько я понимаю, тоже в ваших руках. Ну что ж, я знал, что легко из этой истории не выпутаться. Выкладывайте».

Но выкладывать пришлось ему: сперва все бумаги наместнического корпуса, позже — гвардейскую форму для Плети и солдат, изображавших сопровождение мсье Армавю. Как просто некоторым людям отчеркнуться от старой жизни в новую!

Ах нет, это звучало так, будто Скопцов считал сие дурным. Напротив; отчеркнуться от старой жизни в новую просто тем, кому есть что беречь, защищать, хранить. У кого есть любимая жена, сменившая древнюю аристократическую фамилию на незнатную, и будет сын, победивший саму биологию.

А главное — воля к жизни, воля вырвать свой кусок и не выронить его. Кто-то назвал бы это приспособленчеством, но Скопцов не мог не видеть в действиях господина Туралеева любовь.

— Вы, верно, за этим не следите, а меня заманивал давеча на приём барон Каменнопольский, — супруга господина Туралеева, тем временем, будто бы держала Скопцова под руку, но на самом деле — вела. — Конечно, я вынуждена была ему отказать, не в моём положении… Он, видимо, прослышал о наших с вами нынешних деловых связях. Чрезвычайно интересовался планами хэра Ройша на Анжея…

— У хэра Ройша есть на вашего супруга планы?

— Вы не знали? — госпожа Элизабета Туралеева сверху вниз улыбнулась Скопцову, и на гладких щеках её, как водоворотики, вдруг вскипели ямочки. — Наверное, меня всё же можно считать агентом. Насколько я понимаю, дальнейшее существование наместнического корпуса не входит в планы Революционного Комитета, поскольку в них не входит существование в этом городе наместника. Но Анжей достаточно хорошо себя зарекомендовал, а Петерберг планирует отныне поставлять в другие города чиновников, как Резервная Армия… из рядов Охраны Петерберга, верно? И этим должен кто-то руководить.

— Вот как, — пробормотал Скопцов, — вы удивительно хорошо осведомлены.

— Семейный очаг теплее, когда у мужа и жены нет друг от друга секретов. Поверьте, в своё время вы и сами это поймёте. — Заметив смущение Скопцова, а то и расслышав его немое сомнение, она немедленно сделала вид, что не произносила последних слов, и вышло это так необидно, как бывает только у опытных в свете людей. — Как бы то ни было, речь я вела о бароне Каменнопольском. Вам никогда не казалось странным, что он так и не попал в Городской совет? Конечно, Петрон Всеволодьевич — самый молодой из генералов, но всё же он ведь и аристократ. Причём ресурсный — не то чтобы теперь это имело значение, но…