Владислав Задорожный - Защита от дурака

— За такое оскорбление по закону — Г/А!

Он вдруг кинулся на меня и с разгону опрокинул. Я упал, теряя сознание.

Я очнулся, наверно, через дольку времени. Жестоко болела голова. Сквозь туман я видел несколько фигур, склонившихся надо мной. Кто-то навалился мне на грудь.

— Что вы делаете? — простонал я.

— Ты на нашу серенькую одежку не гляди, мы — лиловые, и покажем тебе, сдохла ли Защита. Тащите его на Г/А.

Эх, Примечание, какой же ты порядок навел… Или до всех не успел добраться? Что-то тяжелое обрушилось мне на голову, и я снова поплыл черной речкой.

Невидимая дверь щелкнула за моей спиной. Чудовищная пружина соскочила с предохранителя, и в несколько секунд мерзостный капкан сомкнул свои челюсти…

Я открыл глаза. Потолок — белый. Усилием страха я приподнялся… Я сидел на белой постели в комнате с белыми стенами. Боли не было. Была странная пустота и легкость. В дальнем конце комнаты, где не было ничего, кроме кровати, стоял агломерат в белом комбинезоне и что-то делал у стены, где помигивали зеленые, синие и красные лампочки. Я, очевидно, бредил: в Агло не может быть белой комнаты с разноцветными лампочками.

Странный агломерат повернулся ко мне и сказал просто, без аффектации:

— Приготовьтесь узнать результат вашего Глубокого Анализа.

Мне стало все безразлично. Я снова лег. Отчекрыжили сорок ступеней жизни. Молодцы.

Я все же наблюдал за белым комбинезоном. Подонок. В стене что-то звякнуло, из нее выскочила большая плотная оранжевая карточка. Белый небрежно взял ее, мельком взглянул на броские столбцы черных значков. Было очевидно, что за жизнь он видел тысячи подобных карточек. Для него это — рутина.

Он нажал кнопку, и из стены выдвинулась платформа со столом и стулом. Он швырнул карточку на стол и, не заботясь сообщить мне сразу результат, хотел сесть за стол — надо полагать, заполнить отчет о только что проделанном.

Вдруг он замер, медленно-медленно потянулся к карточке — что-то его в ней привлекало. Я привстал. Он пристально вглядывался в черные значки, постоянно оглядываясь на меня.

— Что? — противным дребезжащим голосом спросил я.

Но по его глазам я уже знал. Он нажал кнопку. Взвыл сирена. Я вскочил с кровати и бросился к нему. С потолка стремительно опускалась перегородка, которая должна была преградить мне путь, но я успел подкатиться под нее, вскочил. Защита была рассчитана на обессилевшего после Г/А, а мой организм оказался крепче теоретического.

Я схватил стул, размахнулся — и опустил на голову опешившего агломерата в белом. Он охнул и упал. Двери распахнулись, в комнату ворвались вооруженные агломераты. Сирена выла.

Среди вбежавших был Примечание. Я молча сонно глядел на него.

Примечание наклонился над неподвижно лежащим телом.

— Его больше нет, — сказал он, разгибаясь.

— Это ДУРАК, — сказал я устало, неприятным, дребезжащим голосом. — Я давно его подозревал, и вот решил лично провести Г/А… пока он существует.

— Вход защищали твои агломераты? — спросил Примечание. — Они оказали бешеное сопротивление и все погибли.

— Да, это были мои агломераты. Я убил Его! — много увереннее ответил я, отгоняя сонную одурь. — Я Его убил!

Затем схватил со стола оранжевую карточку, чтобы порвать ее, но пробежав столбики цифр — имени не стояло, не стал ее уничтожать, а вручил Примечанию. Со временем я узнаю имя убитого и все прочее, нужное мне для поддержания версии.

До сознания моих спасителей стал доходить не трагический, а торжественный смысл происшедшего.

— Свершилось! — произнес Примечание.

И эхом повторили за ним все: «Свершилось!»

Меня подхватили и вынесли наружу. Все смеялись, прыгали, как агломераши. Весть быстро разносилась. На шиманах вокруг включили сирены — хотелось шума, крика.

Вдруг грянула музыка. Толпы становились гуще, восторженней. И я плыл над ними, непонимающе-восхищенно оглядывая серые массы, которые колыхались подо мной.

Они дрожали от возбуждения, а музыка подхватывала это дрожание и преобразовывала его в грозную вибрацию, сотрясающую планету…

Серая масса сгущалась, темнела и наконец стало совсем темно и уютно…

Я снова лежал на кровати. Теперь обычной, больничной. В комнате сидели три врача.

— Не волнуйтесь, Бажан, — почтительно сказал один из них. — Кризис миновал. Вам следует отдохнуть. Уже завтра будете в норме.

Они поняли, как мне мучительно разговаривать, и вышли.

Один.

ДУРАК.

Не даром родители испугались и меня — в Аграрку. Недаром тамошние агломераши — смеяться над я. В играх всегда меня Дураком. Неспроста я кошек и собак. Неспроста я Защиту с таким энтузиазмом, тогда как все агломераты улавливали в ней многое достойное презрения и насмешки, а с какой тупой жестокостью я искоренял все непонятное мне будучи лиловым, а как легко я донес на брата, а как трогательно угодливо я выдал Примечание.

И каких необычайных трудов мне стоило учиться, с каким стоном я всасывал науки, которые казались мне уксусом пущенным под череп! И с каким упрямством я отстаивал обреченную Защиту, уже не веря в ее идеалы!

Сотни и сотни примеров зазмеились в моем сознании, и это были примеры моей беспомощной глупости. Кроме того вспоминая мои более пли менее разумные поступки, я обнаруживал, что они были случайны или, того хуже, имели глупейшие мотивы. Первые мои «прозрения» о Защите были лишь позой, проистекавшей от моего желания нравиться Фашке. Надсадная учеба в ЦВО, моя грандиозная образованность были нацелены на то, чтобы понравиться маклакам, выделиться из лапосивых, а позднее — сделать карьеру. Учился я не ради знаний, а ради призрачного возвышения. Если бы не прекрасные агломераты, повстречавшиеся на моем пути, я бы так и остался олухом. Дедушка, Примечание, Джеб, Фашка, Чунча и его друзья, Бачи и Начи, — все они волоком тащили меня к познанию мира, к осознанию его связей, прекрасного, к восприятию сложности отношений между агломератами, понятиями и событиями.

Они силой приподымали меня над моим природным уровнем, но предначертание не стерлось, оно затаилось, и вот — я знаю.

Но жить с этим знанием нельзя. Даже если мне удастся извратить те события в белой комнате, в Агло останется один агломерат, которому будет известна моя Тайна — я сам. И попытка за попыткой я буду бояться, что о ней узнают другие — по моему поведению хотя бы. Миллионноликое презрение и ненависть, хохот: а Бажан-то… ха-ха-ха!.. Как долго скрывал! В порошок Его!

Даже если никто и не узнает, то каково жить с пониманием того, что ты обречен на глупости, что тебя надо контролировать и нянчить, нельзя оставить без присмотра, невозможно ничего тебе поручить — ты обидишь близкого, приласкаешь чужого, ударишь слабого и изогнешься перед сильным, назовешь черное — белым, а белое — черным. Ты — ходячая бомба замедленного действия. Лучше взорвись сразу — сам.