Филип Фармер - Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол

А на четвертый день его вызвали к Макнеффу.

Сандальфон, прежде чем ответить на приветствие, несколько минут изучал лицо Хэла своими выцветшими глазами и наконец сказал, поглаживая свою пышную холеную бороду:

— Я знаю, Ярроу, что вы с головой ушли в работу по изучению очкецов. Это похвально. Однако, несмотря на ваше рвение и самоотверженность, вам не стоит забывать о некоторых не менее важных вещах. Да, конечно, мы живем здесь, оторванные от родных корней, и все наши помыслы направлены на то, чтобы поскорее приблизить день реализации Проекта.

Он поднялся из-за стола и принялся расхаживать по кабинету.

— Но вы обязаны знать, что звание ламедоносца не только дает вам привилегии, но и требует от вас выполнения определенных обязанностей.

— Шиб, абба.

Макнефф резко остановился, развернулся и ткнул в сторону Хэла длинным костлявым пальцем:

— Тогда где ваша борода? — громоподобным голосом спросил он, добавив к вопросу испепеляющий взгляд.

Хэла бросило в дрожь, как всегда с самого детства, когда тот же трюк проделывал с ним Порнсен. И как обычно в таком состоянии, мозги отказали.

— Но я… Я же…

— Мы не только должны прилагать все свои силы, чтобы добиться титула «ламеда», но также и после мы должны неукоснительно заслуживать честь носить это звание. Безупречность и еще раз безупречность — вот чего нам следует держаться в нашей извечной борьбе за чистоту и целомудренность.

— Приношу извинения, абба, — голос Хэла дрожал, — но я и стараюсь изо всех сил извечно бороться за чистоту и целомудренность.

Он отважился, говоря это, поднять глаза на сандальфона и сам поразился, откуда вдруг в нем взялось столько нахальства: так возмутительно врать ему, погрязшему в многоложестве, врать в глаза самому сандальфону, безупречному и совершенному! Наглость высшей пробы!

— Однако, — Хэл начал постепенно приходить в себя, — я как-то не подумал, что моя непорочность зависит от того, бреюсь я или нет. Ни в «Западном Талмуде», ни в каком другом из трудов Предтечи нет ни слова на эту тему.

— И это ты осмеливаешься мне толковать писание?! — прогромыхал Макнефф.

— О нет, ни в коем случае. Но ведь то, что я сказал, соответствует действительности, не так ли?

Макнефф возобновил свои хождения.

— Мы должны стремиться к чистоте и безупречности. И малейшее отклонение от верносущности, малейший шажок к мнимобудущему ляжет на нас несмываемым пятном. Да, действительно, Сигмен никогда не говорил об этом прямо. Но давно уже известно, что лишь чистота дает нам право уподобиться Предтече в облике его. Быть безупречным — значит и выглядеть безупречно, как наш великий духовный вождь.

— Полностью с вами согласен, — Хэл почтительно склонил голову. Растерянность, продиктованная привычкой трепетать перед Порнсеном, уже прошла. Какой там Порнсен — иоах мертв, сожжен, и пепел его развеян по ветру. Хэл сам организовывал всю эту траурную церемонию! Так что надо себя брать в руки и закреплять свои позиции.

— Как только обстоятельства мне позволят, я тут же перестану бриться. Но сейчас, когда я постоянно общаюсь с очкецами, в целях получения у них большей информации, я делаю то, что считаю более соответствующим цели и духу нашей работы.

Я выяснил, что борода вызывает у них чувство антипатии, так как у них самих, как вы знаете, она не растет. Они никак не могут понять, зачем мы оставляем ее, если можем сбрить. В присутствии бородатых людей они чувствуют себя скованно, словно не в своей тарелке. Мне пока что не хотелось бы терять у них то доверие и расположение, которых я уже добился.

Но как только проект будет запущен, я тут же начну отращивать бороду.

— Хм-м-м! — Макнефф задумчиво потеребил завиток волос на щеке. — В этом что-то есть. В конце концов, мы находимся в чрезвычайных обстоятельствах. А почему ты раньше мне об этом не сказал?

— Вы работаете днем и ночью — я не осмелился побеспокоить вас из-за такой мелочи, — ответил Хэл, внутренне опасаясь того, что Макнефф сможет найти время и дать себе труд проверить его утверждение об отношении очкецов к растительности на лице. Лично Хэлу они об этом не говорили ни слова. Он изобрел себе оправдание, вспомнив о том, что когда-то читал о реакции индейцев на бороды белых.

Макнефф, прочитав еще одну коротенькую лекцию о необходимости стремления к безупречности и чистоте, наконец отпустил Хэла, и он, внутренне содрогаясь от пережитого, вернулся домой. Там он, для того чтобы успокоиться, принял пару коктейлей, а потом еще пару для того, чтобы окончательно прийти в себя и морально подготовиться к ужину в обществе Жанет. Он уже заметил, что чем больше выпьет, тем легче ему переносить отталкивающее зрелище обнаженного рта, пережевывающего еду.

Как-то раз, вернувшись домой и разгружая на кухне большую коробку с продуктами, Хэл игриво заметил:

— Ты что-то быстро на сей раз истребила все наши запасы. Ты ешь, случайно, не за двоих? А может, за троих?

Она побледнела.

— Maw choo! Ты сам понял, что сказал?

Он поставил коробку на стол и пожал плечами:

— Шиб. Да, Жанет. Последнее время я только об этом и думаю. Я просто не заговаривал с тобой об этом, чтобы не волновать тебя лишний раз. Но теперь скажи мне, я прав?

— Нет. — Ее трясло, как от сильного холода. — Нет-нет! Это невозможно!

— Но почему?

— Я знаю почему. И не спрашивай меня откуда. Этого просто не может быть. И лучше тебе вообще не затрагивать эту тему. Даже в шутку. Я этого не вынесу.

Он привлек ее к себе и сказал, глядя через ее плечо в пустоту:

— Ты не можешь? Ты уверена, что никогда не сможешь выносить моего ребенка?

Она тихо кивнула, и он ощутил нежный аромат ее пышных волос.

— Да, я уверена. И не спрашивай, откуда я это знаю.

Он еще крепче прижал ее к себе.

— Послушай, Жанет. Я скажу тебе, что тебя так заботит: ты и я принадлежим к разным видам. Но ведь и твои родители тоже! И все же у них были дети. Правда, ты можешь думать о том, что если, например, у осла и кобылицы может быть потомство, то мулы всегда стерильны; у тигра и львицы тоже может быть потомство, но у тигрольва его быть не может. Тебя это беспокоит? Ты решила, что стерильна, как мул?

Она спрятала лицо у него на груди, слезы намочили ему рубашку.

— Ну давай посмотрим правде в глаза, девочка моя, — продолжал он, — ну даже если и так — то что? Предтеча знает, что у нас положение и так достаточно сложное, чтобы отягощать его еще заботами о ребенке. Мы были бы счастливы, если бы ты… Но если так — то что ж, у тебя есть я, а у меня есть ты. И это самое главное. Чего мне еще желать!