Георгий Марчик - Трудный Роман

– Открыли какое-нибудь месторождение? – словно бы сочувственно, спрашивает Роман. – Или рукопашная схватка с медведем на краю пропасти? Пожар в тайге?

Однако Игорь, казалось, не замечает насмешки.

– Да нет. Ничего не открыли. Дело не в этом. Я себя там открыл. Понимаете? И живет теперь во мне такое чувство, как в песне: «А без меня, а без меня тут ничего бы не стояло. Когда бы не было меня…» – улыбается Чугунов. Он опустил руку на плечо Романа. – В том-то все и дело. Мужество должно иметь благородную цель. Иначе грош ему цена.

Тот поморщился и убрал его руку.

– Да он сам, – заметил это Черникин, – воображает из себя… сильную личность. Как индюк на птичьем дворе.

– Слушай, ей-богу, надоело, – рассердился Роман, обращаясь к Чугунову. – Все бы тебе мораль читать.

– Вот чудак, – хмыкнул Игорь. – Ты что, спятил? Когда я тебе читал мораль?

– Оставь, пожалуйста. Думаешь, не замечаю?

– Тпрру-у! – Костя подтолкнул Романа. – Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав.

– Я не сержусь, – цедит Роман. – Только пусть они меня не трогают. Здесь им не комсомольское собрание.

– Очень ты нам нужен! – фыркает Черникин.

Девочки с шумом внесли кастрюльку с кофе, стали разливать его по маленьким чашкам. Чугунов и Черникин пили кофе, как чай, из блюдечек. И вскоре распрощались. Причина была уважительной – рейд оперативного отряда.

Поговорили о том о сем. Роман оживился, рассказал о последнем спектакле театра на Таганке, советовал сходить посмотреть. Похвалился: купил вчера сборник лучших переводов. Предложил:

– Запомнился мне один стишок Киплинга. Хотите почитаю?

– Ну и память у тебя! – с завистью заметила Женя, когда он окончил. – Неужели только вчера прочитал?

– Угу. А хотите еще? – И, не ожидая ответа, Роман стал декламировать:

Женя взяла с полки томик лирики:

– Уж коли мой день рождения, почитаю свои любимые…

Катя – о удивление! – комментировала стихи:

– Это голубые… Это розовые… А это зеленые…

Костя внимательно смотрел на нее, и затаенная улыбка теплилась в глубине его глаз.

– Комсорг, позвольте вопросик, – вставил Роман в паузе, откидываясь на спинку кресла и прищуриваясь.

– Ну?

– А верите ли вы в любовь?

– Нет, не верю.

– Как же так?

– А так. Не верю, и все. У любви избирательная способность. Одних она жалует, иногда даже слишком щедро, других нет.

– А как же…

– А никак, – перебила Катя. – Любовь не единственная и не самая главная в жизни ценность. И, пожалуйста, кончим об этом. – Нежный свет в ее глазах погас.

– Молчу, молчу… – Роман едва сдерживал улыбку.

Женя внимательно смотрела на него.

Вопрос Романа был продиктован не праздным любопытством.

Не так давно Роман видел Катю у метро с высоким парнем. Катя почему-то казалась старше своих лет. Она руками придерживала на груди полы расстегнутого оранжевого пальто и, подавшись вперед, уговаривала парня:

«Гена, ну Геночка, пойдем отсюда…»

Роман присмотрелся и ахнул. Он узнал в высоком парне жившего с ним в одном доме Генку Андреева – студента столь же веселого и приятного, сколь и безвольного. Говорили, будто Генка попал в плохую компанию, начал выпивать.

Так вот, чистенькая и гордая Катенька, какая вышла у тебя сердечная неувязка! То-то же поубавилось у тебя самонадеянности. Как же ты умоляла его: «Гена, Геночка, пойдем отсюда…» И ведь не пошел. И никакая общественность тебе в этом не помогла. И никакой комсомольский лекарь не снимет этой боли. Будешь бегать, звонить, просить: «Гена, Геночка, уйдем отсюда…» И с каждым звонком у тебя будет убавляться гордости. Да, прав, кажется, был старик Гораций: «Не бывает счастья без червоточин…»

А что же было самому Роману в этом злорадстве, чем тешила его чужая неудача? А ничего, ничем. Он ждал одного – и не мог понять, – отчего не покидает самонадеянную Катьку это каменное упрямство, откуда оно в ней?

В одном только ошибался Роман. Ничего серьезного у них не было. Сама Катя так думала. Они познакомились, беззаботный, веселый, обходительный студент понравился ей. Они несколько раз встретились, прежде чем Катя поняла, что Генка совсем не такой. Но почему-то уже не могла с ним порвать. И теперь казнила себя за то, что не помогла человеку в беде. На кухне Женя ее успокаивала:

– Ничего не поделаешь, па всех тебя не хватит.

Катя молчала, и на лице ее застыла колючая гордость.

– А ну его к шутам, – грустно улыбнулась она. -Всю душу вымотал. Пообещает – и опять за свое. А я как увижу его, жалко так улыбается, и снова прощаю. Наконец собрала в кулак волю – да человек я или нет, могу быть сильнее самой себя? – и сказала ему: «Все, Генка. Отцвела яблонька, кончилась любовь. Прощай». Больше ни видеть, ни слышать его не хочу.

– Ну и нахал этот Генка, – вздыхает Женя, поражаясь твердости подруги.

Катя поводит плечом и добавляет:

– А я ему назначила год испытательного срока. Письмо написал: бросил, дескать, эту компанию. Надолго ли?.. Поживем – увидим. Главное, его самого жалко. Хороший ведь мальчишка, способный.

Они, не замечая того, говорили уже не как две девчонки, а как две взрослые, умудренные жизнью женщины…

Потом Женя включила магнитофон. Роман церемонно пригласил ее на танго.

– Разрешите?

– Да, конечно!

Роман положил руку на талию Жени, и они словно поплыли в задумчивый мир звуков. И вот уже берег остался где-то далеко за кормой, а потом и совсем исчез.

Они плыли и плыли в причудливую даль, где волны были звуками, а горизонт был окрашен в светлые полутона.

Роман слышал, как взволнованно стучит ее сердце у его сердца, и этот стук отдавался в его ладонях и висках громким стуком. Рядом с его лицом было ее лицо, нежное и пылающее, и на него с доверчивым любопытством и ожиданием смотрели ее большущие вблизи, чуткие и пугливые глаза, вобравшие в себя весь мир.

Музыка была сильным и гибким телом Жени, ее тонкими мягкими пальцами, девичьей грудью, которая чуть- чуть касалась его груди, едва уловимым ароматом ее духов, свежим запахом кожи, дыхания. И все это, сливаясь с ритмами звуков и движений, кружило голову… Но вот мелодия стала угасать и вдруг оборвалась, и они снова ступили на твердый берег реального мира.