Макс Сысоев - Странники

      — Толстой, — сказал Кузьма Николаевич, — как-то написал, что счастливы все одинаково, а несчастен каждый по-своему. Поэтому, утверждал он, людям неинтересно читать про чужое счастье — интересно про разные беды и злоключения. Почему так? А всё потому же. За миллиарды лет страдание глубоко укоренилось в нашем мозгу, и мы со своим интеллектом научились выделять бездну его разновидностей. А счастье? — Счастье прорастёт в нас ещё только через миллионы лет, а на сегодняшний день есть лишь нежные его ростки. Ты сам знаешь, какие глупости и пошлости люди называют счастьем в любви. Ты видел, к каким грубым методам прибегают люди, чтобы развеселиться. А вспомни, сколь скучным и однообразным в нашем воображении предстаёт рай, и как богат и сложен в сравнении с ним набитый пытками ад? Как наивны и похожи на детский сад все придуманные нами утопии, и как грозно и реалистично выглядит даже самая плохая антиутопия? А смех, одна из самых человечных и позитивных эмоций? Что такое смех? Когда он возникает? — Когда мы чувствуем превосходство над кем-либо. Возьми любую комедию, любой анекдот — на чём он основывается? На недоразумении, на уродстве, на отклонении от нормы, которое не понимают персонажи комедии или анекдота, но которое зато прекрасно видим мы, зрители. Мы чувствуем превосходство над персонажами и смеёмся. Умная, интеллектуальная шутка вызывает лишь лёгкую улыбку, тогда как над самым похабным и глупым анекдотом можно хохотать до упаду. А вспомни, как люди насмехаются над чужими странностями, или слабостями, или несообразностями? Высмеянные же люди не спешат исправляться. Смех над чьими-то изъянами, вопреки расхожему мифу, редко приносит пользу. Как и любое другое выражение превосходства.  

      — Писатели-постмодернисты, — сказал Учитель, — некогда жаловались на недостаток идей для творчества. Но они не знали, что половина литературы ещё не создана. И эта половина — в отличие от уже написанной — о счастье. «Женился на прекрасной принцессе и жил с ней долго и счастливо» — это всё, что можно написать о счастье на сегодняшний день. Подробности же жизни с прекрасной принцессой всегда остаются пошлыми и тривиальными.

      — А по-моему, — сказал я, — если литература не будет посвящена всевозможным злоключениям, нам не с чем будет сравнивать свою жизнь, и мы перестанем дорожить имеющимся у нас счастьем.

      — Одна из функций литературы, — сказал Учитель, — показывать то, что может быть. Так почему бы ей для разнообразия не показать, каким именно счастьем нам надо дорожить? Понимаешь, в чём ужас положения? — людям вечно внушали, что для счастья нужно немного, что приятное надо искать в мелочах. И люди из-за этих глупых установок останавливаются на самой границе страны блаженства. Они не склонны думать, они считают удовольствие чем-то дарованным свыше и даже не подозревают, что его можно в себе развивать. Они видят иногда какие-то отблески того, что через миллионы лет станет для людей естественным, но не идут на свет; они не хотят знать, что для счастья нужно очень много. Точно так же первые дриопитеки видели камни, но не пытались ими пользоваться.

      — Я хочу сказать вот что, — заключил Учитель. — Когда люди научатся лучше чувствовать счастье, прогресс будет приносить в тысячи раз больше удовольствия, нежели его иллюзии. А наша задача, как ты догадываешься, — научить этому людей.

      — Под конец надо бы добавить пару слов о том, где в нашей реальности искать зло и добро. Это сложно, потому что как бы детально мы ни разбирали понятия «добро» и «зло», они всё равно остаются очень обобщёнными. Связь общего и частного — это, пожалуй, одна из самых трудных проблем в познании. Когда нас просят подвести под рассуждения какой-нибудь пример из жизни, мы начинаем испытывать серьёзные сложности, хотя, конечно, если б собеседник мог дать нам достаточно времени для раздумья, мы бы наверняка смогли подобрать эти примеры.

       Одной из главных причин, мешающих людям понять связь частного и общего, это попытка связать какую-то абстракцию с событием, которое под неё не подпадает. Так, люди всегда тщились оценивать историю с точки зрения добра и зла и очень удивлялись, почему у них ничего не получалось. А всё потому, что, во-первых, мы знаем об истории ровно столько, сколько нам посчитали нужным рассказать, а во-вторых, мы не хотим признавать, что история это что-то вроде атомного реактора. Там идут какие-то процессы, и хоть участники этих процессов — мы, процессы эти такие же бездушные, как и в неживой природе. Нашему самолюбию претит, что мы, живые, обладающие душой и свободой воли люди, — всего лишь элементарные частицы, движимые могучими внешними силами. Это мешает нам объективно понимать историю. Но назвать злом историческое событие не менее нелепо, чем столкновение в космосе двух комет.

      — Но… вы же не скажете, что Вторая мировая война это не зло?

      — Скажу. Мы не можем знать, что было бы, не произойди в мире то или иное событие. Каждое происшествие, тем более такое значимое, как фашизм в Германии и Италии, разбрасывает по нашей реальности семена других событий, а из них вырастают очень ветвистые деревья. Слишком много важных вещей произошло благодаря счастливому стечению обстоятельств. Кому-то на голову упало яблоко, кто-то не вовремя прочитал Ницше, кому-то в компьютер попал кусочек проволоки и уничтожил результаты многолетних трудов. Историю может изменить пылинка, попавшая кому-то в глаз — а сколько пыли подняла та война? Всего через пять лет после начала Второй мировой войны изобрели атомное оружие. Может быть, не начнись мировая война тогда, человечество не узнало бы, что это за штука — бойня на весь мир — и устроило бы её чуть позже. Уже с использованием современных технологий.

      — Так ведь устроило же! Ядерная война, конец света, — всё это случилось. И это не зло?

      — Нет, конечно. Может, не будь ядерной войны, человечество задохнулось бы в своих отходах, и было б ещё хуже. А так — к началу ядерной войны открыли магию, которая позволила устранить многие её негативные последствия, и вот наш мир остался зелёным и живым, хотя, конечно, и теперь смерть гуляет рядом. Выкинь быстрее из головы все эти «если бы» да «может быть». Альтернативную историю, в отличие от реальных научных достижений, проверить невозможно никак. Нам даже обычную, не-альтернативную историю, редко когда удаётся соотнести с тем, что в действительности происходило. История, сказал Александр Сергеевич Пушкин, это сказка, рассказанная дуракам.

      — Хорошо сказал Александр Сергеевич...