Дорис Лессинг - Браки между Зонами Три, Четыре и Пять

Но барабан молчал.

Шли дни.

В светлое время дня Эл-Ит бродила возле ручья, следила, как птицы плещутся и скользят по поверхности воды, или сидела, уставясь неподвижным взглядом на горы. Иногда в свете дня они казались могучими и кряжистыми, и ясно были очерчены все ущелья и каменистые утесы. Но временами, они словно бы парили, сияющие и призрачные, и их вершины и очертания сливались с синевой неба. Ночами Эл-Ит находила прибежище возле своего коня, но не спала, а пела жалобные песни изгнанницы и прислушивалась, не гремит ли барабан.

Но из павильонов Бен Ата все еще не доносилось ни звука.

Теперь Эл-Ит потеряла ощущение времени, а оно все шло. Королева задумывалась, уж не ошиблась ли она. Возможно, ее пребывание в стране Бен Ата закончено, и она теперь обречена слоняться здесь до самой смерти. Но потом Эл-Ит вспоминала, что у них будет ребенок. А, может, она и тут ошиблась, потому что существо в утробе ничем не давало знать о себе. Ну ладно она сама, но ведь ребенок-то важен и необходим Надзирающим.

Или, возможно, это наказание, определенное свыше… Когда эта мысль все чаще стала приходить в голову Эл-Ит, она ее усиленно отгоняла, потому что помнила: в Зоне Три такие мысли считались признаком душевного заболевания или чудовищного самомнения.

Однако навязчивая вера в то, что она сама виновата роковым образом, все больше отягощала ее. В конце концов, такие мысли неправильны только в Зоне Три, но вполне допустимы в Зоне Четыре, — а по всему выходит, что она теперь приписана именно к Зоне Четыре! Если она вообще приписана к чему-то — но откуда ей знать? Если она, допустим, виновата, тогда в чем, и почему такое наказание сочли подходящим для нее? Эти мысли — или то были эмоции? — накапливались у нее в голове, или, может, в сердце, которое постоянно пребывало в смятении и медленно закипало.

Иногда Эл-Ит подзывала Йори и стояла, обняв его за голову, глядя в его добрые и умные глаза.

— Йори, Йори, значит, я плохая? Ты не знаешь, что я такого ужасного сделала?

Но он выражал только любовь и доброту и вскоре, как принято у лошадей, опускал морду и щипал травку.

Ему было тут с ней одиноко. Однажды откуда-то из степи налетел табун диких лошадей с развевающимися гривами. Йори галопом умчался вслед за сородичами, стуча копытами так, что звенела земля. Весь долгий счастливый день Йори бегал наперегонки с ними, катался по земле среди пахнущих теплом трав и однажды умчался с новыми друзьями так далеко, что пропал из виду, так что Эл-Ит уже решила — не вернется совсем. Но он все же вернулся, один, в сумерках, и она увидела, что бедняга опечален и хотел бы остаться со своими единоплеменниками. Но Йори ткнулся своим мягким носом в ее шею в знак приветствия и терпеливо улегся, потому что с востока уже налетел ветер, и пришло время дать хозяйке укрытие на ночь.

Шли дни.

Однажды вечером, когда уже стемнело, вдали, на другом берегу ручья, Эл-Ит увидела человека, и он показался ей похожим на Бен Ата. Она перешла ручей по камушкам, побежала вверх по берегу навстречу мужу, он был по ту сторону границы. Но остановилась — плотность воздуха не позволила ей бежать дальше, и поняла, что этот человек не мог быть Бен Ата — уж слишком худой, отчаявшийся, да и во внешности ничего флегматичного, быкообразного, характерного для короля этой болотистой зоны. Но ее так потянуло к нему, что Эл-Ит поняла — перед ней все же Бен Ата. Их разделяла невозможность встречи, они стояли и во все глаза смотрели друг на друга, потом она позвала:

— Бен Ата!

И он, выждав некоторое время, в ответ хрипло прокричал:

— Эл-Ит!

Они не узнали голосов друг друга, вспомнили только взаимное раздражение от своей первой встречи. Но все же не уходили от границы до наступления темноты, когда стали видны только тени.

Эл-Ит больше не окликала мужа, и он не звал ее, но позже выяснилось, что оба много часов простояли, вглядываясь во мрак. Когда резкий ветер стал невыносимым, она вернулась к своему ручью, под теплый бок коня. В ту ночь Эл-Ит почувствовала внизу живота слабое трепыхание, — значит, ребенок все-таки был. Она приложила руку, определяя место, приветствуя малыша и одновременно испытывая противоречивые чувства.

А Бен Ата раздирали не менее противоречивые желания с того самого момента, как они расстались на границе, — он не знал, хочет ли ее возвращения или нет, но как только увидел там, в полутьме, буквально тень женщины в пламенно-желтом платье, в душе его произошел какой-то переворот: король Зоны Четыре тут же поскакал назад в лагерь, по пути обогнув павильон, где провел все эти дни, так же мало, как и Эл-Ит, сознавая, сколько протекло времени, и снова почувствовал, что из-за нее лишился здравого смысла. Но, оказавшись опять в своем лагере, в своей палатке, с Джарнти и другими офицерами, которые тактично его приветствовали, Бен Ата почувствовал, что его охватило, совсем как в павильонах… какое же именно чувство? Ему не спалось.

Дабиб, стиравшая белье в большом чане у задней двери своего домика, увидела, как Бен Ата перепрыгнул штакетник и большими шагами решительно направился к ней, как будто собирался перевернуть и ее, и чан с водой, и таз с мокрым отжатым бельем. Король остановился перед молодой женщиной и, взяв ее рукой за подбородок, заглянул в глаза, внимательно рассмотрел все лицо. При этом хмурился от напряжения, проводя какие-то свои сравнения. Дабиб это поняла, но не рассердилась. «Вот бедняга, несладко ему пришлось», — думала она, сохраняя на лице улыбку, но за гладкими смуглыми щеками и трепещущими веками скрывались ее истинные мысли. «Гм-м-м. Ничего, перетопчется», — решила она, когда Бен Ата, не извинившись, развернулся и направился прочь. И она втайне улыбнулась, мысленно поздравив Эл-Ит, представляя себе, как та сможет воспользоваться отчаянием и злостью этого мужлана.

Но Бен Ата просто не мог больше выносить этого смятения. Наступила пора новой кампании. Он лихорадочно затребовал к себе последние донесения со всех границ и обнаружил — конечно, ничуть не удивившись, — что наблюдаются перестрелки на границе с Зоной Пять.

— Пора дать им урок, — пробормотал он, присовокупив все прочие ритуальные и принятые магические формулы, и отправился в офицерскую столовую, чтобы обсудить все с окружающими и немного накалить обстановку.

Его подчиненные, как обычно, пришли в восторг от объявления новой войны. А Бен Ата тем временем сидел в своей палатке, думая об Эл-Ит, о ее презрении к нему, обо всех своих войнах и кампаниях. Вспомнил о последней — и впервые в жизни подумал о мертвых и раненых, потому что до сих пор его никто даже не натолкнул на эту мысль.