Коллектив авторов. Составитель С. Лукьяненко - Гуманный выстрел в голову

— И потому горшок пустой, и потому горшок пустой ГОРАЗДО ВЫШЕ ЦЕНИТСЯ!

— Ненормальная, — укоризненно прошептали ожидающие электричку дачники и суетливо, по-пингвиньи подтянули поближе к ногам сумки и корзинки.

«Ну и пусть! Ну и наплевать!» — после только что пережитого позора, обвинения в сумасшествии Алину уже ничуть не трогали. Да и обидными уже не казались, слишком часто ее называли ненормальной. А если быть точнее, то всегда. В этом и крылись корни ее пожизненного одиночества: где бы она ни появлялась, будь то суетливая группа детского сада, неорганизованный школьный класс, безалаберный студенческий курс или новый трудовой коллектив — рано или поздно она всегда оказывалась изолированной: последней в строю, за отдельным обеденным столом, за отдельной партой, в отдельном закрытом глухой дверью кабинете. Словно упавшая в молоко капля растительного масла, желтое на белом.

Алина плюхнулась на пустую скамейку, прижала к животу «предмет пустой» и только тогда заметила, что помимо банки унаследовала и бабушкину белую кошку Пемоксоль. Точнее, Пемоксоль унаследовала Алину: сама увязалась следом, умудрилась не отстать по дороге, проскользнула в закрывающиеся двери электрички и, счастливо мурлыча, устроилась на скамейке рядом. И, свернувшись калачиком, проурчала все полтора часа, пока электричка, отдуваясь и напряженно стуча колесами, перла в сторону города измученную умственным напряжением Алину.

— И бродит кот вокруг холста, и днем, и ночью простота, — сливалось с ритмом колес неуклюжее стихотворное плоскостопие. — И кисло так, и очень грустно…

И очень грустно…

Утром следующего дня Алина аккуратно отлепила этикетку от банки, принесла ее на работу и прикнопила возле своего стола. «Ну вот, — подумала она удовлетворенно, любуясь бабушкиной каллиграфией. — Теперь и у меня есть что-то, способное обо мне рассказать. А что? Может, кто-то и догадается, что все это значит».

Этим «кем-то догадливым» оказалась Звягинская секретарша Ольга. Она влетела в приемную на минуточку («Алин, я на минуточку! Мне Сранский вчера письмо продиктовал, а распечатывать не велел. Сказал, что еще коррективы вносить будет. Оно вот тут сохранено… Я тебе сейчас открою») и осталась на долгих полчаса, пришпиленная этикеткой к стенке, как бабочка Лимонница.

— Ой, что это у тебя? Стихи? А откуда? Вчера не было… «Слепой ковбой не видит прерий. Игра на ощупь — мир иной. К тому же ночь и за стеной уже пьяны по крайней мере. По крайне мере…» — Ольга оторвалась от текста, поправила очки и задумчиво посмотрела не на Алину, а словно сквозь. — Знаешь, а что-то в этих стихах есть. Какая-то загадка… И вроде простая, только руку протянуть… «В саду темно, кровать пуста, во имя чистоты искусства», — бормотала она, снова повернувшись к стене, а Алина смотрела на ее острые плечи и робкий завиток волос на длинной шее и думала, как может хрупкая и легкая Ольга носить такое тяжелое, как несварение желудка, имя.

— Алина! Ну, Алька же! — нетерпеливо окликнула Ольга. — А почему «пребывает» с ошибкой написано?

— Как с ошибкой? — удивилась Алина. Бабушка обладала врожденной грамотностью и могла без ошибки написать любое, даже увиденное единожды слово. — Не может быть с ошибкой!

— Ну, сама посмотри. Прибывает вместо пребывает. И переносы странные: з-десь, рус-алка. К чему бы это?

Алину как волной захлестнуло. Как же она сама не догадалась! Рус-Алка, конечно же! Именно так, Алкой, ее называла бабушка. Алка-скакалка… Перед глазами сразу встала бабушка в таких же как у Ольги смешных круглых очках в пластмассовой оправе, из-за которых ее глаза казались огромными, как блюдца: «Только твоя мамаша неразумная могла такое никакучее имя ребенку подобрать. Сплошные гласные. Мыльный пузырь. Ни Богу свечка, ни черту кочерга».

— И построение стиха такое странное, никогда такого не видела, — не унималась Ольга. — Болта-ется еще понятно, там конфликтная рифма «холода-болта». А все остальное ни Богу свечка, ни черту кочерга…

— Постой-постой, что ты сказала?

— Строки странные.

— Да нет, про Бога?

— А! Это пословица такая. А строки, посмотри сама, словно подогнаны подо что-то.

Ольга почти ткнула Алину носом в этикетку. А действительно странные, удивилась Алина. Она-то пыталась понять текст, и так его читала, и эдак, а к самим строчкам присмотреться не догадывалась. Теперь смотрела словно первый раз.

— Ой, я поняла! — радостно воскликнула Ольга. — Как все просто! А мы, глупые, сразу не увидели!

— Чего мы не увидели?!

— Это же акростих!

— Какой стих? Оль, умоляю, говори по-русски…

— Ну, акростих, шарада, шифровка. Знаешь, для чего строки разбиты? И почему ошибка?

— НУ?!

— Смотри на первые буквы. Видишь?

Алина увидела. Наверное, именно такие чувства испытывала бабушка, когда перерывала весь дом в поисках очков и находила их там, где искать и не думала, случайно взглянув в зеркало, — у себя на голове.

— ИДИ ЗАБЕЛОИ КОСКОЙ… И три Й в конце…

— Ага! — эхом отозвалась Ольга. — Иди за белой коской. Каской, скорее всего. Раз одна ошибка была допущена, то и еще одна вполне вероятна. А три Й, вероятно, для того, чтобы придать акростиху графику треугольника. Видишь? Строчки плавно сокращаются до одной буквы и заканчиваются восклицательным знаком. Замысловатый поэт, ничего не скажешь.

— Оль, а ты все это откуда знаешь? — запоздало спросила Алина, когда Ольга уже взялась за ручку двери.

— Так у меня образование высшее филологическое. Специальность — стихосложение, — и, мимолетно улыбнувшись, выпорхнула в двери, позабыв и зачем приходила, и Сранского, и набранное накануне письмо. Легкомысленная бабочка-Лимонница.