В. Галечьян - Четвертый Рим

Он приказал мне стоять, а сам пошел вперед. Мне показалось это справедливым. Ведь только у него было огнестрельное оружие. У меня был лишь нож, принадлежащий второй невинной жертве — нашему сторожу, который первый пал в неравной схватке, защищая границы интерната от врагов. Я человек сугубо штатский и не представлял всей серьезности положения, не понимал, что эти негодяи готовы уничтожить половину интерната, чтобы запугать оставшихся в живых кровавыми пытками. Но отец Авакум все это предвидел, как я повторяю, он был профессионал не только в вопросах религиозных.

Итак, отец Авакум, оставив меня сзади, осторожно приблизился к занятым перегрузкой бандитам. Он оставался невидим для них, а сам мог спокойно выбрать себе цель. Господа, все произошло абсолютно просто. Батюшка действовал хладнокровно, как в тире. Не спеша он поднял свое оружие, быстро прицелился и дуплетом, стреляя практически без перерыва, уложил наповал двоих кавказцев. И если бы не дьявольская реакция того, кто называл в разговоре со мной себя главарем, он смог бы подстрелить и его. Но негодяй, как видно прошедший тоже не одну войну, успел погасить ближайший к нему фонарь и исчезнуть за поворотом. Батюшка кликнул меня, я взял оружие у одного из застреленных им бандитов, таким образом, позиция наша усилилась, и мы пошли по следу, а точнее сказать, по звуку удаляющихся шагов. Конечно, когда шаги стихли, нам не стоило продолжать преследование. Достаточно было захлопнуть наружную дверь, и главарь оказался бы в ловушке. Но нами овладел охотничий азарт. Батюшка вырвался вперед и настиг бандита. Дальше я услышал взрыв, и меня отбросило в сторону головой о цементный пол. Когда кавказец увидел, что отец Авакум настигает его, он от страха подорвал себя гранатой. К сожалению, пастырь наш был от него слишком близко.

Закончив повествование, Лада приостановился, придал лицу более соответствующее печальному событию выражение и перешел к панегирику.

— Вы знаете, что всякая душа на путях перерождения пересекает систему разноматериальных слоев, тесно связанных между собой структурно и метафизически, — сакуал. Так и нашего батюшку приняла сакуала Просветления, где огромные цветы Готимны, составляющие целые леса, склоняются и выпрямляются, качаются и колышутся, звуча в непредставимых ритмах, и это их колыхание подобно тончайшей музыке, никогда не утомляющей и мирной, как говор рощ, но полной неисчерпаемого смысла, теплой любви и участия к каждому из оставшихся жить на земле.

Великий святой свидетельствует, что в затомисе Небесная Россия среди просветленных лишь ничтожное меньшинство известно нам, знакомым с историей нашей Родины. Но мы с вами сегодня можем назвать еще одно имя, которое навсегда останется в народной памяти. В очистительной борьбе с соблазнами плоти и души, ведомый Великой истинной верой, раб божий Авакум вознесся в многохрамный розово-белый Небесный Кремль, стоящий над Москвой.

Завершая речь, Лада высоко поднял голову и проникновенно заглянул в очи школьникам, желая всех до единого пронять заключительным словом:

— Раскройте души ваши славному духу батюшки Авакума, не пожалевшего за вас живота своего, и несите образ его во все миры земли нашей — Шаданакары!

Гимнастический зал никогда не привлекал Луция. После утомительного лицейского дня он предпочитал полежать с книжицей или послушать удивительные истории о двадцатилетней войне всех против всех, которая кончилась только к его шестнадцатилетию. Но после трепки, дважды заданной ему на протяжении одного дня, определил он для себя, хоть и через силу, ходить на тренировки в какую-нибудь из секций боевых искусств. Видимо, похожая мысль пришла на ум и Тесцию, потому что первый, кого увидел Луций, был обнаженный до пояса предатель, усердно тягающий диск от штанги под наблюдением какого-то шкета в зеленом тряпичном свитере и белой «блином» кепке. Пухлое безмышечное тело вызывало в Луции отвращение, и он отошел как можно дальше от Тесция к гимнастическим снарядам, состоящим из старого козла, обитого вытертой кожей, и параллельных брусьев. Несмотря на обильную рекламу, зазывающую студиусов на ежедневные занятия в боевой клуб, никого в зале более не было. Луций несколько раз отжался на брусьях, прыгнул через козла справа налево и наоборот и, отчаявшись дождаться членов клуба, уже собрался уходить, когда в зал вошла небольшая группа студентов, возглавляемая чуть знакомым ему другом Эола, который на этот раз был не в черной рубашке и светлых брюках, а в белом кимоно, опоясанном красным поясом.

Увидев Луция, инструктор довольно благосклонно подозвал его к себе и велел становиться в один ряд с остальными. Постояв несколько минут на коленях, Луций решил, что основная цель преподавания состоит в том, чтобы научить их как можно ниже и гармоничнее кланяться, однако последующие два часа занятий заставили его поменять мнение. Повозив на себе стокилограммового партнера, пройдя гусиным шагом и на корточках по двадцать кругов и парируя в течение часа наскоки драчливых спарринг-партнеров, он последние пятнадцать минут занятия плавал как в тумане, а с кончика его носа капал мелкий дождь пота. Однако в конце он был вознагражден зрелищем поединка между гигантом в белом кимоно и маленьким человечком в свитере и кепочке, который оказался мастером довольно высокой ступени и в завершение поединка лихо промчался по стене, иногда взбегая под самый потолок. Вся дуэль проходила на втором этаже на уровне плеч и локтей, казалось, бойцы летают, подвешенные прозрачными резиновыми канатами и только изредка касаясь земли. Увлеченный этим зрелищем, Луций вовсе забыл, что обещал брату зайти к нему в интернат нынче вечером и навести порядок с какими-то бумагами, из-за которых, по заверению Василия, его терроризировали.

В ночное время Москва была столь же безопасна, как минированный укрепрайон перед наступлением противника, но обманывать брата ему вовсе не хотелось.

Пообещав тренеру завтра быть уже в спортивном костюме, правда, не зная, где его взять, Луций ополоснулся, причесал мокрой пятерней разлохмаченные после занятий волосы и вышел на порог лицея. Было девять часов вечера. Весенняя светлая Москва, казалось, тихо дремала за стенами домов и темными кустами сквера, но Луций знал, насколько обманчива эта тишина. Разбитый вдребезги шкаф валялся в кустах, куда определила его орава беспризорных подростков. С проспекта, невидимого за поворотом улицы, изредка доносилось рычание мчащихся на больших скоростях машин или цоканье копыт какой-нибудь блатной пролетки. Пахло гарью, где-то в ближайших дворах жгли костер из старой мебели. Пустынная в этот час улица казалась спящим ручьем, могущим мгновенно привести к водопаду.