Анатолий Ириновский - Жребий

— Что ж ты наделал, подлец? — сказал Нетудыхин. — Ты понимаешь, что ты натворил? Меня ж в тюрьму посадят за эти паршивые железяки! — Кузьма виновато склонил голову и то ли искренно сожалел, то ли просил прощения за содеянное. — Нет, ты мне тут рожи не строй! — говорил Тимофей Сергеевич. — Ты мне лучше скажи, кто здесь был? И где ты находился в это время? На кухне под теплой батареей, да? Конечно, на кухне. А где же еще? Сволочь ты, Кузьма, сволочь настоящая! А я-то ведь тебя другом считал! И как на друга понадеялся. Эх, ты! Иди отсюда! Глаза б мои тебя не видели! Пошел!

Кузьма повернулся и виновато поковылял из прихожей. Он никак не мог предположить, что этот поганый кошелек принесет Тимоше столько огорчений. Тимофей Сергеевич бросил коврик на место и пошел на кухню. В его расстроенной голове не возникало ни одной дельной мысли. Крутился, не находя себе ответа, лишь безысходный вопрос: что делать? что делать? что делать? Завтра нужно забирать Захаровну, везти ее сюда. Через день, а может, и в этот же день, она обнаружит пропажу ценностей. И что тогда? Начнется следствие, допросы, опять эта грязь… Ах ты, козел вонючий! А ведь можно было просчитать ситуацию заранее, учесть что "интеллигент" Кузьма любит часами валяться на кухне под теплой батареей, — нет, не додумал все до конца, поспешил. И в результате оказался в абсолютно тупиковом положении.

Тимофей Сергеевич закурил, открыл форточку. Да, таких провокаций ему в жизни еще не приходилось переживать. Заловил его Сатана, крепко заловил.

В квартире что-то грохнуло. Тимофей Сергеевич обернулся и… обмер. Кузьма — весь в паутине, — выходя из ванной, нес к нему в зубах злополучный кошелек. Он положил его у ног онемевшего Нетудыхина, присел и виновато согнул голову.

— Ты что? Ты что это, морда, вытворяешь? — сказал Тимофей Сергеевич. — Ты же меня до инфаркта чуть не довел! Разве так шутят? — Он поднял Кузьму с пола и поцеловал прямо в нос. — Ну, брат, конспиратор ты, оказывается! — Потом опустил собаку на пол, подобрал кошелек. Кузьма перевернулся на спину и, косо поглядывая, ожидал, когда Тимоша пощекочет ему живот. — Да, только мне до твоих чесалочек! Морду тебе надо набить за такие фокусы!

Однако Тимофей Сергеевич открыл холодильник, достал колбасу и, нарезав часть ее мелкими кусочками, положил на блюдце.

— Лопай, — сказал он, — охрана!

Кузьма, понюхав, не торопясь и аккуратно стал есть.

Нетудыхин облегченно вздохнул.

Глава 13

Пасха

Хотя золото отыскалось и Тимофей Сергеевич вернул его на прежнее место, угроза исчезновения ценностей по-прежнему продолжала существовать. Не было никакой гарантии, что в один из дней, вернувшись из школы, Тимофей Сергеевич вдруг не услышит от Захаровны весть об их пропаже. Но что было Нетудыхину делать? Объясняться с хозяйкой? Это — отпадало начисто. И оставалось одно: ждать и надеяться на лучший исход.

После выздоровления Захаровны отношения Тимофея Сергеевича с ней подернулись налетом какой-то неопределенности: они словно вторично знакомились друг с другом. Для Захаровны Тимофей Сергеевич оставался все тем же Тимошей. Но теперь имя его она произносила — он это чувствовал — с высоты некоторой хозяйской дистанции. А может быть, — материнской. Тимофей Сергеевич забеспокоился: не наступление ли это на его независимость? Более того, он ощутил в себе даже слегка зашевелившуюся раздражительность против хозяйки. И сам стал в позицию подчеркнутой отстраненности. Нетудыхин подозревал, что она, видимо, сожалеет о своем преждевременном признании. И никак не может определить с достаточной ясностью, кем же он теперь является для нее: постояльцем, соседом или добрым ангелом-хранителем? Впрочем, сам Нетудыхин никем другим быть не хотел, кроме как тем, кем он был на самом деле, — квартирантом. Это положение для него было наиболее независимым и вполне его устраивало.

В школе дела шли своим чередом. После скандального разговора в классе Нетудыхин все ждал, что Сатана вот-вот заявится к нему на уроки. Ничего подобного не произошло: новый шеф вообще прекратил посещать уроки. Что-то его беспокоило больше, чем тяжба с Нетудыхиным. Обманчивое затишье, однако, полнилось тревожным ожиданием. В любой день оно могло обернуться катастрофическим взрывом.

Записанный разговор с Ахримановым он несколько раз прослушал тщательно и сделал еще одну копию. Зачем? А так, про запас. Для сохранности. В нем все же теплилась необъяснимая надежда убедить людей, что не одним же твердолобым реализмом наполнена человеческая жизнь. Обе бобины он разнес в разные места: одну спрятал у себя за классной доской, распяв ее в футляре на четырех гвоздях; другую — на квартире в книжном шкафе у Натальи Сергеевны. Затолкал на самой верхней полке за книги, которыми она никогда не пользовалась, и ничего ей не сказал. Пусть лежит до времени.

Наступили пасхальные праздники. В воскресенье утром Нетудыхин, по обыкновению выходного дня, несколько залежался в постели.

— Тимоша! — позвала его через закрытую дверь Захаровна. — Ты чего валяешься до сих пор? Сегодня какой день?

— Воскресенье, по-моему, — ответил он.

— А что было с Иисусом в воскресенье?

— В воскресенье? Наверное, он воскрес. Если его, конечно, не сперли к этому времени апостолы.

— Ну, Тимоша, ты настоящий безбожник! Разве можно так говорить о Христе?

Она постучала, открыла двери и предстала перед Нетудыхиным необычно принаряженная и как-то даже помолодевшая.

— Я разве Христа осуждаю? — сказал он. — Я говорю об апостолах. Они ведь все его предали. Но вину свалили на одного Иуду.

— Это ты правду говоришь?

— Безусловно. Они разбежались, как мелкие трусишки, бросив Учителя на произвол судьбы. Потом, конечно, всполошились и вспомнили, что Он им говорил накануне своего ареста. Но факт предательства уже состоялся, судебная машина завертелась.

— Да, нехорошо получилось, — сказала Захаровна. — А я как-то об этом не думала. Ну, одевайся и пожалуй на кухню. Я тебя жду.

"Зачем это?" подумал с легкой тревогой Нетудыхин. С недавнего времени он все принимал с настороженностью.

Он заправил диван, облачился в спортивный костюм, в котором он обычно ходил дома, и вышел умываться. Кузьма подкатился к нему под ноги.

— Приветик! — сказал ему Нетудыхин.

— А почему же в церкви об этом ничего не говорят? — спросила его хозяйка, продолжая начатый разговор.

— Церковь говорит лишь о том, что ей на руку. Нельзя ей своих апостолов клеймить позором предательства. Это равносильно, что рубить сук, на котором она сидит.

— Плохо ты говоришь, Тимоша, плохо. Что-то здесь не то.