Филип Фармер - Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол

— Мой отец, Жан-Жак Растиньяк. Он был мужем моей матери и трех ее сестер. И все они говорили, что он был непревзойденным любовником — очень мужественным и опытным.

— А-а… — только и сказал Хэл.

И больше, пока она заканчивала готовить салат, он не сказал ни слова. Он снова вспомнил о своей морали. В конце концов этот француз мало чем от него отличался. Может, он, Хэл, даже еще хуже. Он мысленно хихикнул: легко осуждать того, кто ступил на путь грехопадения. Легко до тех пор, пока ты сам не оказываешься на его месте. И еще он подумал: а как бы вел себя Порнсен, если бы Жанет предпочла познакомиться с ним, а не с Хэлом?

— …И тогда мы спустились по этой реке в джунглях, — продолжала она свой рассказ, — там они перестали следить за мной так строго, потому что думали, что мне не хватит смелости убежать домой. Потому что пешком это заняло бы два месяца пути по непроходимым чащобам, полным смертельных опасностей, по сравнению с которыми кайфец — это так, мелкая неприятность. — Она нахмурилась, вспоминая. — И вот наконец мы пришли в деревню, находившуюся на границе джунглей и цивилизованных земель. Там они позволили мне гулять по окрестностям одной. У них я выучилась их языку, а они учились у меня моему. Но все наши разговоры были на самом простом уровне. Один ученый из их группы — Аса’атси — просто замучил меня всякими опытами, анализами и тестами на физическое и умственное развитие. Там в деревне была в больнице машина, которая могла делать снимки того, что у меня внутри. Мой скелет, мои органы… Maw tyuh! Всю меня насквозь, почти что наизнанку.

И они еще говорили, что для них это-то и является самым интересным! Представь себе: меня разглядывали во всех подробностях, как ни одну женщину до меня, и говорили, что им именно это во мне интересно! Куда уж дальше!

— Ну хорошо, — рассмеялся Хэл. — Но ты же не доставила им удовольствия разобраться, чем млекопитающий мужчина отличается от млекопитающей женщины… это…

Она лукаво взглянула на него:

— А я что, тоже млекопитающая?

— Несомненная, стопроцентная и с восторгом принимаемая!

— Вот за это ты получишь поцелуй.

Она наклонилась, и ее губы оказались у самого его рта. Он сжался, вспоминая о том, что он чувствовал, когда его бывшая жена обещала его поцеловать. Но вдруг она прошептала:

— Ты мужчина, а не каменный столб. А я женщина, которая тебя любит. Поцелуй меня сам, достаточно я целовала тебя…

— О нет, не так сильно, — промурлыкала она через несколько секунд, — целуй меня, но не пытайся раздавить мои губы своими. Мягче, нежнее… твои губы должны слиться с моими. Вот так…

И она пощекотала его язык кончиком своего. А потом отпрянула от него, лукаво улыбаясь влажными алыми губами. Его трясло, он почти задыхался.

— А ваш народ считает, что язык нужен только для того, Чтобы им болтать? Может, то, что я сейчас сделала, у вас считается омерзительным многоложеством?

— Не знаю. Никто и никогда не говорил со мной об этом, — он облизнул пересохшие губы.

— Но ведь тебе понравилось. Я знаю. А ведь это тот же самый рот, которым я ем. Тот самый, который я должна прятать под вуалью, когда сажусь с тобой за стол.

— Ну так не надевай ее! — вырвалось у него. — Я… я уже думал об этом. И не нашел разумной причины, зачем это делать. Просто мне с детства внушали, что подобное зрелище должно вызывать здоровое отвращение у человека. Собака Павлова рефлекторно начинала выделять слюну, когда слышала особый звонок; вот так и мне, извини, чисто рефлекторно становится плохо, когда я вижу, как кладут пищу в обнаженный рот.

— Пошли ужинать. Потом выпьем, поговорим о наших делах. А потом… Потом будем делать все, что нам захочется и как нам захочется.

Он быстро всему обучался и даже ни разу не покраснел за ужином.

После еды Жанет в большом кувшине развела жучий сок водой и сиропом пурпурного цвета, что придало напитку вкус винограда, и разлила этот коктейль в бокалы с кубиками льда, украсив их дольками местного апельсина. Хэл попробовал, и ему понравилось.

— А почему ты выбрала меня, а не Порнсена?

Она сидела у него на коленях, одной рукой обвивая его шею, а второй держа бокал.

— Ну, ты такой симпатичный, а он просто урод. К тому же я интуитивно почувствовала, что на тебя можно положиться. Отец рассказывал мне о землянах и что им нельзя доверять. Поэтому мне нужно было сделать свой выбор очень обдуманно — от него ведь зависели мои жизнь и свобода.

— Твой отец был прав. Но интуиция верно подсказала тебе, Жанет. Если бы у тебя, как у местных этаозцев, были антенны, я сказал бы, что ты ими улавливаешь настроения и эмоции. Давай-ка проверим: а вдруг ты их где-нибудь прячешь? — и он запустил пальцы в ее пышные густые волосы, но она со смехом уклонилась. Он засмеялся, вторя ей, и его рука, упав на ее плечо, так и осталась там, лаская ее нежную кожу.

— Я, наверное, единственный человек на нашем корабле, которому ты можешь полностью довериться. Хотя все теперь так запуталось: твое присутствие здесь разбудило Противотечу и ввергло меня в смертельную опасность. Но я не променял бы свое нынешнее положение со всеми его опасностями на все сокровища мира. А вот то, что ты рассказала про рентгеновский аппарат, меня несколько встревожило: до сих пор нам не показывали ни одного. Очкецы что, прячут их от нас? Но зачем? Мы же знаем, что у них есть электричество, и что теоретически они готовы к использованию рентгеновских лучей. Разве что они прячут их как свидетельство того, что обладают более развитой техникой, чем хотят нам показать? Опять-таки почему? Или все-таки мы не знаем об этом просто потому, что мы не так уж давно здесь и у нас не хватает людей для планомерных исследований?

Да, скорее всего так. Я что-то стал слишком подозрительным — совсем нервы расшатались. В любом случае придется доложить об этом Макнеффу. Но ведь тогда мне придется рассказать ему, откуда я это знаю. А если я ему что-нибудь навру об источнике информации, он легко сможет это проверить. Всего же не предусмотришь…

Да, вот уж дилемма так дилемма — с двумя рогами. Куда ни сунься — напорешься…

— Дилемма? Никогда не встречалась с таким зверем.

Он нежно привлек ее к себе:

— Надеюсь, что никогда и не встретишься.

— Послушай, а зачем тебе обязательно дергать Макнеффа? Если сиддо нападут на гаек (как метко, по твоим словам, вас называют ваши враги) и победят их, нам-то это чем плохо? Ведь тогда мы сможем отправиться ко мне домой.

Хэл в ужасе замахал на нее руками:

— Но ведь это — мой народ! Мои земляки! Они, то есть все мы, — сигмениты! Я не могу предать их! Не могу обмануть!