Ян Ларри - Страна счастливых

Ни в одном городе мира нельзя было встретить такого здания. Американские небоскребы и те во многом уступали этому колоссу. Дворец Совета ста вызывал уважение еще и потому, что в СССР глаза всех привыкли к десяти, пятнадцатиэтажным зданиям, а это чудовищное сооружение опрокидывало все представления об архитектуре, врываясь в мозги, как потрясающее сновидение.

Взлетевшее вверх, в стекле и бетоне, облицованное розовым мрамором, это здание сейчас дремало под солнцем, щуря гигантские стеклянные глаза, поблескивая огромным, прозрачным куполом.

– Эра! - засмеялся кто-то из пассажиров, - дом пока пустует. Мы могли бы остановиться в нем.

– Но… где мы добудем кровати, которые соответствовали бы масштабам дома?

Павел с волнением глядел на дом Советов ста, невольно думая о том, что через две декады сюда прибудут полтора миллиона делегатов и будут решать судьбу его работы, его жизни.

Самолет начал спускаться.

Можно было видеть сияющие мостовые, отлитые из стекла, ослепительно переливающиеся на солнце. В разных концах города сверкнули крупные золотые пятна. Их сверкание кинулось в глаза всем. Пассажиры переглянулись. Кто-то многозначительно крякнул, кое-кто снисходительно передернул плечами, но никто не сказал ни слова.

Золотые пятна были не что иное, как уличные уборные. Они появились отнюдь не с санитарной целью, а как вызов старому миру, как издевательский символ, как блистательные плевок в лицо капитализма, как пренебрежительный жест по отношению к ценностям буржуазного общества.

Самолет сделал круг над городом, и под ногами поплыли проспекты академий, статистических управлений, лабораторий, изыскательных институтов, музеев и различных других научных учреждений всесоюзного масштаба.

На далеком горизонте всплыли очертания старой Москвы - города-музея.

Самолет упал на площадку ново-московского аэровокзала.

В этом единственном городе - скопище академиков профессоров и исследователей, стекающихся сюда с разных концов Республики для работы в бесчисленных совершенно исключительно оборудованных лабораториях и в гигантских библиотеках, царила особая тишина. Редкие авто мелькали на перекрестках и без шума скрывались за поворотами.

Широкий проспект отелей, прилегающих к аэровокзалу, был пуст.

Павел без труда выбрал для себя временную квартиру в одном из отелей и тотчас же поспешил в сектор Совета ста, где жили и работали члены Совета.

Не прошло и десяти минут, как Павел отыскал Молибдена. Встреча носила приятельский характер. Молибден встретил Павла с распростертыми объятиями.

– Ну, ну, входи… Гостем будешь.

Он поцеловал Павла в лоб.

– Нравишься ты мне, парень, - сказал Молибден, - химерами набит, это верно, однако, мозги твои - зависть всякому. Ну, проходи…

Он ввел Павла в комнату, которая была светла и просторна и оттого казалась неприветливой. Кроме двух кресел и письменного стола, здесь не было никакой мебели. Единственным украшением стены являлись телекинорадиоприемник и телефотор.

– Однако, - пробормотал Павел, осмотрев жилище Молибдена.

– Что? Не нравится? Оно конечно пустовато, да зато просторнее чувствуешь себя. Не люблю я на вещи натыкаться… Простор люблю.

Павел насторожился. Пустая комната Молибдена говорила ему о том, что этот человек носит весь мир внутри себя, оберегая его от посторонних наблюдений. Скрытность и замкнутость этого человека как нельзя лучше подчеркивала исключительно скромная обстановка, но в то же время она свидетельствовала об отреченности, о пуританизме, о высокой преданности тому, что было смыслом его жизни.

Они сели.

Павел спросил о здоровье Молибдена.

Молибден разгладил бороду, развалился в кресле и довольно крякнул:

– Да отчего бы хворать мне? Пища хорошая… Пью да ем, а поесть люблю, грешным делом, ну… сплю еще… Работой себя не очень утруждаю…

И снова насторожился Павел.

Он знал, что Молибден славился своей усидчивостью и необыкновенной трудоспособностью. Его трудолюбие было примером для многих ученых. Что же касается чревоугодия, так Молибден - и это тоже знали все - вот уже тридцать лет, как питается сухарями, медом, молоком и овощами.

«Что он: кокетничает, смеется или же старается показать себя хуже, чем он есть?»

Павлу не понравился Молибден.

– Все мы чревоугодники и лентяи! - попытался пошутить Павел.

– Ну, ну… Не сердись, - загудел Молибден, - шучу я. Тебя испытываю…

– Я весь тут. Я не хитрый. Я Рубенса люблю… Зеленые занавески люблю… Простор люблю…

– Злишься, что я себя не показываю?…

– Немного.

Молибден захохотал.

– Ну и ребята. А может это не всегда нужно? Нет, ты узнай, а потом и откройся…

– Ты ведь знаешь меня.

– То-то и есть, что знаю… Оттого и пригласил…

– А письмо?

– Прочел?

– Нет! На зло тебе не прочитал. Ведь тебе очень хотелось бы этого?

Молибден медленно разгладил бороду.

– Этого тебе не нужно знать.

– А я знаю…

– Ничего ты не знаешь, парень. Вот, пригласил я тебя! А зачем пригласил? Ты это знаешь?

– Догадываюсь

– Не догадываешься ты, парень. Думаешь, вот, де, старый черт, консерватор и варвар будет меня отговаривать. Не лети, дескать. Брось, де, свое межпланетное. Так, что ли?

– Я слушаю тебя.

– То-то, что слушаю… Против твоей работы я не протестую. В принципе, так сказать… Но жаль мне тебя. Голову ты себе сломаешь, - вот что. А голова твоя редкая, парень, нужная голова… Ну, вот и придумал я… Хочу предложить тебе поработать со мной.

– Я слушаю тебя!

– Работа интересная. Хорошая работа. Нужная.

– А моя?

– И твоя не уйдет от тебя. Хочу, вот, покорпеть над вопросами передачи энергии по радио… Поможешь мне?

– Да ведь работают уже над этим!

– Тем лучше. Объединимся стало быть. А приглашаю я тебя потому, что верю в тебя. Читал я как-то на этих днях доклад твой. Тот, что был опубликован перед катастрофой. Дельный, скажу, доклад. Башка твоя замечательно работает Ежели приложить твои мозги к настоящей работе, - большое дело выйдет. Вот и подумай. Пораскинь мозгами.

– Гм… Я конечно не отказался бы поработать в этой области, тем более с тобой. Но…

– Подумай-ка, какие изумительные преобразования были бы внесены в нашу жизнь. Какие возможности открылись бы перед человечеством. Ты представляешь себе, что произошло бы в случае удачи.

– Я уже сказал: работа заманчивая. Но до сессии я ничего не буду предпринимать.

– Ну, и дурень! - разгладил бороду Молибден. - Думаешь, на сессии разрешат тебе с химерой возиться?