Элли Каунди - Обрученные

Я отбрасываю с пути ветки, перепрыгиваю через камни и продираюсь сквозь кусты. Мои ноги помнят дорогу на этот холм, и я знаю, где лучше идти, чтобы быстрее добраться до вершины. Мне хочется, чтобы склон был круче, а восхождение — труднее. Я хочу подняться на Большой холм, покрытый диким лесом без тропинок и с поваленными деревьями. Если бы они пустили меня на Большой холм прямо сейчас, я бы, наверное, смогла бы взбежать на него. А когда я достигла бы вершины, то оттуда открылся бы новый вид, и, может быть, если бы Кай пошел со мной и мы стояли на вершине вместе, я могла бы больше о нем узнать.

Мне не терпится поскорее увидеть его и услышать его историю. Расскажет ли он мне о себе больше?

Продираюсь сквозь деревья и налетаю на инструктора.

— Похоже, сегодня вы кое-кому проиграли соревнование, — говорит он и записывает в датапод время моего прибытия.

Что он имеет в виду? Ищу глазами Кая. Рядом с ним сидит девочка, золотые волосы струятся по спине. Ливи.

Она что-то говорит, и Кай смеется. И ни движения, ни жеста в мою сторону, приглашающего сесть рядом с ним. Он даже не смотрит на меня. Мое место заняла Ливи. Я делаю шаг вперед.

Она протягивает Каю ветку. Он даже не колеблется. Держит ветку поверх ее руки, и я вижу, как он помогает ей рисовать кривые линии на грязной земле.

Он что, учит ее писать?

За одним моим шагом вперед следует много шагов назад. Я поворачиваюсь и иду прочь, чтобы не видеть всего этого. Сияния солнечного света в ее волосах, их почти соприкасающихся рук, букв, написанных на земле, его глаз, которые смотрят мимо меня, солнца и ветра и тихих слов, которые должны были быть моими.

Как могу я поговорить с Каем, если она сидит не моем месте? Как могу я теперь учиться писать? Как могу я узнать больше о его истории?

Ответ простой: никак.

После спуска с холма инструктор произносит речь.

— Завтра мы пойдем по другому маршруту, говорит он. — Когда приедете в питомник, стойте на остановке поезда и ждите меня. Я поведу вас на новое место. Мы больше не будем подниматься на этот холм.

— Наконец-то, — стоя позади меня, говорит Кай, но так тихо, что слышно только мне, — а то я стал чувствовать себя, как Сизиф.

Я не знаю, кто такой Сизиф. Мне хочется повернуться и спросить Кая, но я не делаю этого. Он учил Ливи писать. Может быть, он теперь расскажет ей свою историю? Я обманывала себя, думая, что значу что-то для него? Может быть, много девочек знают историю Кая, и он готов каждую учить писать ее имя?

Даже зная, что это не так, не могу избавиться от ни да его руки, которая направляет ее руку.

Инструктор свистит в свисток, отпуская нас. Я иду прочь, стараясь держаться немного в стороне от всех. Сделав несколько шагов, слышу позади себя голос Кая.

— Ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает мягко. Я знаю, о чем он. Хочет услышать продолжение стихотворения.

Не оборачиваясь, отрицательно качаю головой. У него не нашлось слов для меня. Почему у меня должны быть слова для него?

Мне хочется, чтобы здесь была мама. Время для ее командировки выбрано странно: лето — самый ответственный сезон в питомнике, за многими растениями надо ухаживать. Но и мне мама очень нужна. Как без нее подготовиться к моему первому официальному свиданию с Ксандером?

Я надеваю чистое будничное платье, жалея, что нельзя надеть зеленое шелковое. Тогда все напоминало бы нам обоим о Банкете, который состоялся месяц назад.

Выйдя в холл, вижу отца и брата, они ждут меня.

— Ты очень красивая, — говорит отец.

— Выглядишь неплохо, — вторит ему Брэм.

— Спасибо, — говорю я, округляя глаза. Брэм произносит эти слова каждый раз, когда я куда-нибудь иду. Когда я собиралась на Банкет обручения, он сказал то же самое, правда, с большей уверенностью.

— Мама постарается позвонить нам сегодня вечером, — говорит отец. — Ей хочется знать все подробности.

— Надеюсь, ей удастся. — Мысль о разговоре с мамой после свидания радует меня.

Из кухни раздается сигнал к ужину.

— Время есть, — говорит отец, обнимая меня. Хочешь, чтобы мы подождали здесь с тобой или нам убраться с дороги?

Брэм уже на полпути к кухне. Я улыбаюсь отцу:

— Иди к Брэму, ужинай. Со мной все будет хорошо.

Отец целует меня в щеку.

— Я вернусь, как только позвонят в дверь.

Он тоже подозрительно относится к обязательному присутствию чиновника.

Представляю, как отец подойдет к двери и вежливо скажет: «Извините, сэр. Кассия не может пойти на свидание». Я представляю, что он улыбнется Ксандеру, чтобы тот знал: не из-за него мой отец волнуется. Представляю, как после этого он вежливо, но твердо закроет дверь и оставит меня дома, в безопасности. В этих стенах, где я всегда чувствовала себя в безопасности.

«Но этот дом больше не безопасен, — напоминаю я себе. — Здесь я в первый раз увидела лицо Кая на микрокарте. И здесь обыскивали моего отца».

И вообще, есть ли безопасное место где-нибудь в Городке? В Сити? В Провинции? В этом мире?

Я сопротивляюсь желанию повторять слова из истории Кая, пока жду. Я слишком много о нем думаю и не хочу, чтобы он был с нами сегодня.

Звонок в дверь. Ксандер. И чиновник.

Мне кажется, я совсем не готова к этому, не знаю почему. Вернее, знаю: если задумаюсь об этом всерьез прямо сейчас, может измениться все. Абсолютно все.

За дверью ждет Ксандер. Поразительно, но это символизирует, что во всем этом неправильно. Никто никогда ни к кому не заходит, и, когда приходит время позволить кому-то войти, мы не знаем, как это сделать.

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

— Куда мы едем? — спрашиваю я уже в поезде. Мы, все трое, сидим рядом: я, Ксандер и наш чиновник-надзиратель, моложавый, в самой отглаженной униформе, какую я когда-либо видела.

Чиновник отвечает:

— Ваши порции отправили в частный пищевой вил. Мы поужинаем там, а после я провожу вас по домам.

Он изредка удостаивает нас взглядом, предпочитая смотреть мимо нас или в окна. Не знаю, что входит в его намерения: дать нам почувствовать себя свободно или, наоборот, скованно. Получается пиорее последнее.

Частный пищевой зал? Я смотрю на Ксандера, Он удивленно поднимает брови и произносит тихо:

— С какой целью?

И кивает в сторону чиновника. Стараюсь сохранять серьезность. Ксандер прав. Зачем ехать так далеко, в частный пищевой зал, если наше свидание какое угодно, только не частное?

Начинаю сочувствовать всем Обрученным, которые вынуждены проводить свои первые беседы через порты и, конечно, тоже под наблюдением чиновников. По крайней мере, у нас с Ксандером были тысячи бесед без всякого наблюдения.