Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

И я понял тогда, что, написав портрет Дьявола, я совершил именно такое открытие. Я открыл в душе человеческой что-то такое, чего лучше было бы не знать никогда. И, выйдя из-под моей власти, Дьявол вынес это открытие во внешний мир. А значит, ничего теперь нельзя было поправить. Люди смотрели на него, и невольно, неосознанно наделяли его все новыми чертами, а он впитывал частицы их душ, впитывал и оживлял все то дьявольское, что в них было, и все большую силу обретал его взгляд, все более живой и объемной становилась его фигура, все более властным выражение его лица. И вчера, когда я стоял перед ним, он был уже совершенно живым и диктовал мне свою волю.

Я бросился в прихожую, стал поспешно одеваться. Я знал, что совершаю глупость, что ничего уже не изменить, что мне никогда не удастся поправить сделанного, и бремя этого открытия вечно будет лежать на моей совести, но поступить иначе я не мог. С третьей попытки мне удалось поймать такси, в шесть утра я был уже у дверей клуба и стучал в окно к вахтеру.

— Это вы тут недавно шастали? — узнав меня, угрюмо спросил он меня, высунув в щель заспанное лицо.

— Скорее, надо посмотреть, в порядке ли картины! — сказал я первое, что пришло в голову.

Он зевнул, посмотрел на часы.

— Да вы с ума сошли. Еще только шесть.

— Пожалуйста, я вас очень прошу!

Он буркнул что-то нечленораздельное и, очевидно, непечатное, прикрыл дверь и, отомкнув цепочку, пропустил меня внутрь.

— Да куда они денутся? — бурчал он, шагая передо мной ко входу в зал. — Сколько здесь работаю — ни разу картины не воровали. Доски со двора стащили — было дело. Люстра на складе пропала однажды. А картины — они всегда висят. Эти вот, — он кивнул на репродукции в тяжелых рамах, развешенные по стенам коридора. — Уж поди, лет двадцать, как висят, никто их не трогает.

Он открыл дверь в зал, и я вошел внутрь. Было совершенно тихо, только вахтер возился сзади, щелкая выключателем. Глаза постепенно привыкали к полумраку.

— Вот ведь черт, забыл совсем, — пробормотал вахтер. — Свет-то на главном щите отключен. Морока одна с этой выставкой, — и он вышел из зала, позвякивая ключами.

Я медленно двинулся вперед, туда, где висел Дьявол. В зале было тихо и спокойно, но в этом спокойствии было что-то зловещее. Я оглянулся по сторонам. Из полумрака, из темных углов на меня смотрели их лица, лица моих творений. Их взгляды преследовали меня, они следили за каждым моим движением, каждым моим шагом. Осуждающие взгляды. Гневные. Скорбные. Взгляды отчаявшихся и обреченных. Они все понимали.

Медленно, через силу я достал из кармана нож и раскрыл его. Он пытался удержать мою руку. Он пытался остановить меня. Он даже хотел сказать мне что-то — но я был ему уже неподвластен. Раз за разом вонзал я нож в холст и остановился только тогда, когда вспыхнул свет в зале. Лишь клочья от картины висели передо мной.

Но облегчения я не почувствовал.

Ничего уже нельзя было поправить.

Дьявол вышел на свободу.

Наверное, я должен записать, как все это случилось.

Теперь я просто обязан это сделать, иначе то открытие, которое совершил профессор Ранкор, может погибнуть в безвестности, и тогда вряд ли останется у людей хоть какой-то шанс уцелеть в этом изменчивом и зыбком мире.

Впрочем, я не уверен, нет, не уверен, что решусь обнародовать эти свои записки. Даже сейчас, даже после всего, что произошло. Возможно, после моей смерти… Да, конечно, я не имею права унести эту тайну в могилу. Но, пока я жив — вряд ли.

Потому что ниже мне придется признаться в совершении проступка, несовместимого со званием ученого, и для меня невыносима сама мысль о том, что коллеги могут изгнать меня за это признание из своего сообщества. Они, конечно, поступили бы при этом вполне справедливо, и я не имею морального права осуждать их за это. Но, пока это в моих силах, я постараюсь сохранить тайну. Наверное, должно случиться нечто гораздо более ужасное, чтобы я решился пойти на позор признания. Наверное, во мне есть что-то ущербное, раз я не способен пожертвовать своей репутацией — всего-навсего репутацией — во имя высших интересов всего человечества. Но, с другой стороны, я ведь уже сознался однажды. Сознался перед профессором Ранкором, зная, что ждет меня после этого признания. И он отпустил мой грех. Он имел на это право. Так разве справедливо карать дважды за одно и то же преступление? Тем более, что и сам профессор…

Сейчас глубокая ночь. Я только что вернулся из обсерватории — звезда Ранкора ушла за горизонт, а остальные объекты сейчас мало кого интересуют. Хотя я мог бы подсказать участки неба, куда следовало бы направить телескопы, чтобы зафиксировать возможное начало еще более примечательных процессов. Но я предпочитаю молчать — у меня есть заботы поважнее, чем предсказывать грядущие открытия. Тем более, что открытия эти мало кого обрадуют. И я не должен привлекать к своей персоне повышенного внимания. По крайней мере, пока. Ведь мне прежде всего надо закончить эти записки и обязательно размножить их, и успеть разослать по разным адресам, где — в этом я не сомневаюсь — они будут в полной сохранности лежать вплоть до моего указания или же до моей смерти.

Я пишу о собственной смерти так спокойно — а ведь еще год назад она казалась чем-то далеким, о чем не стоило пока беспокоиться. Но год назад и профессор наверняка не думал о возможности своей кончины. И тем не менее…

Да, год назад мир был совсем иным.

Городок у нас тихий и спокойный. Через него не проходят крупные магистрали, здесь нет промышленности или добычи каких-то ископаемых. Только Университет — и все, с ним связанное. Обсерватория на горе Леммард да богатая библиотека — вот то, чем выделяется наш городок из нескольких десятков подобных центров мира. Есть библиотеки гораздо более богатые. Есть обсерватории с гораздо лучшим оборудованием — и все же мы можем гордиться и тем, и другим. Особенно после установки пять лет назад нового рефлектора — он уже успел внести вклад в науку. Одно открытие звезды Ранкора чего стоит.

Хотя, если честно, звездой Ранкора мир обязан не нашему новому рефлектору.

Мое поступление в Университет и назначение профессора Ранкора главой кафедры теоретической астрофизики совпали по времени. В свое время, когда я выдвинулся в число лучших его учеников, мне показалось это знаменательным. Диплом я защитил с блеском, и профессор предложил мне остаться работать под его руководством. В том, что такое предложение последует, я, в общем, не сомневался — и все же помню, что был польщен. И сразу же целиком отдался работе.