Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

Я не знаю, как они сами называют себя, но я назвал их зуармами — по имени сказочного племени каннибалов. Зуармы — те же люди, только одичавшие и опустившиеся до первобытного состояния. Насколько я успел разобраться, они делятся на несколько племен, постоянно враждующих друг с другом, и лишь на период прилета «Акона» заключают нечто вроде перемирия с тем, чтобы устроить большое пиршество. Я много думал об их происхождении и теперь склонен считать, что зуармы — всего лишь потомки одной или нескольких групп Достойных из числа первых, не обнаруживших здесь оритов. Вполне естественно, что те Достойные, что оказались в таком положении, не смогли повторить путь, когда-то пройденный предками оритов, выродились и опустились. А их каннибализм — что ж, он вполне объясним. За целый год жизни здесь я не увидел ни одного животного, даже крошечного насекомого только растения. Что это — следствие катастрофы или прихоть оритов, характерно ли это для всей планеты — я, конечно, не знаю. Но я знаю, что ты и тебе подобные, Рангул, скорее станут пожирать людей, чем превратятся в вегетарианцев — вы ведь не привыкли в чем-то себе отказывать.

Я ждал «Акон» с тем, чтобы попытаться пробраться на него и, если не улететь назад на Глейю — вряд ли это удалось бы — если не отправить с ним какое-то послание, то хотя бы попробовать вывести его из строя, чтобы прекратить это издевательство над человечеством. Иногда я тешил себя надеждой, что сумею как-то предупредить Достойных о грозящей им участи, но надежда эта рассыпалась в прах за двое суток до прилета «Акона». Зуармов вокруг здания космопорта было слишком много. Но я, наверное, рискнул бы, откройся мне хоть малейшая возможность — если бы не увидел тебя, Рангул, спускающегося вниз по трапу.

Меня же как током тогда ударило. Я подумал: ну кто вы такие, те, кто попадает в число Достойных. Мразь, паразиты, накипь. Те, от кого необходимо избавляться, те, кто на Глейе лишь мешает нам жить. И чтобы я сам прекратил полеты «Акона»?! Ну уж нет! Твое место здесь, Рангул, ты вполне заслужил великую честь насытить желудки зуармов. Они ничуть не хуже тебя и твоих спутников, несмотря на весь ваш внешний лоск. Ты и тебе подобные там, на Глейе — такие же людоеды. Даже хуже, потому что зубы зуармов терзают мертвых, а вы пожираете живых, всю жизнь вы сосете из нас соки и не знаете пощады. Так да здравствует «Акон», этот межпланетный катафалк, этот поставщик мяса для зуармов! Люди, вы еще скажете зуармам спасибо. Люди, я верю — вы еще придете сюда. Вам трудно сейчас, на вас давит тяжкий груз прошлых ошибок, паразиты сосут из вас жизненные соки, но я верю в вас, люди. Я летел сюда, чтобы постичь высшие истины оритов, но я не нашел их Зато я постиг иную высшую истину — эту веру.

Я подождал, пока зуармы покинут космопорт, а затем пошел на пиршественное поле и отыскал в куче черепов твой череп, Рангул. Это было не так-то просто, но я опознал тебя по золотым коронкам. И вот ты здесь, передо мной. Я смотрю на твою вечную улыбку и заполняю строчками последнюю страницу записной книжки. Я спрячу ее там, среди черепов, и надеюсь, что когда-нибудь к ней прикоснутся человеческие руки.

Ты подарил мне эту надежду, Рангул.

Хоть на одно это ты оказался способен.

…Звезды, прекрасные и чудовищные, выплывали из мрака впереди и проносились мимо, туманности — яркие, как тысяча солнц, или мрачные, как преисподняя — оставались позади и бессильно вытягивали вслед свои хищные щупальца, затерянные в пространстве глыбы камня и льда, холодные и безжизненные, показывались на мгновение, чтобы навсегда исчезнуть в черной бездне за кормой звездолета, и только опасность всегда оставалась рядом, всегда ждала первой ошибки, чтобы бить наверняка, и нигде не было от нее спасения, и ничто не могло защитить от нее. Они бежали от одной опасности и оставляли ее далеко позади, но новая опасность вскоре вставала у них на пути, и им снова и снова приходилось бежать. Но конец этого бегства всегда одинаков — как бы долго ни удавалось избегать опасности, рано или поздно она возьмет свое…

Опасность была везде — и рядом, в недрах звездолета, привычная и незаметная, но ждущая своего часа, и позади, уже пройденная, но зловещая в своей неразгаданности, и впереди — всегда всесильная, всегда неизбежная. Опасность была везде, и безумные звезды складывались в безумные созвездия, и созвездия проплывали мимо, плавно меняя очертания, и каждое из них таило свою опасность, и не было выхода из этого заколдованного круга…

Он сидел неподвижно на своем обычном месте перед пультом, обхватив длинными, многосуставными пальцами подлокотники кресла, закрыв глаза и откинув голову назад. Звезды, горевшие на главном экране над пультом, отбрасывали блики на его лицо, но он не видел их. Мерно гудели двигатели где-то в недрах звездолета, чуть слышно шелестели кондиционеры, что-то пощелкивало внутри пульта, но он не слышал этих звуков. Он видел другие картины и слышал другие звуки.

Капитан не смотрел на него. Старался не смотреть. Он глядел на главный экран, на звезды, расступающиеся перед звездолетом, на цифры, плывущие снизу вверх в левом поле экрана — то оранжевые, то зеленые, то светло-голубые — на горящие ровным светом индикаторы режимов. Иногда он бросал взгляды налево, туда, где сидел Штурман. Тот работал с центральным Анализатором, задавал вопросы и следил за ответами по своему малому экрану. Иногда — просто так, чтобы разнообразить хоть как-то свое вынужденное бездействие — Капитан оглядывался назад, туда, где стоял Начальник Строителей. Но он всеми силами старался отвести взгляд от Лоцмана, сидящего в кресле справа. И, даже отвернувшись, чувствовал его молчание и его сосредоточенность, видел его длинные руки, лежащие на подлокотниках кресла, видел блики света, отражающиеся от его темной чешуйчатой кожи, видел его лицо, так похожее на человеческое, его закрытые глаза и впадину третьего глаза на лбу — глаза, который никогда не открывается. Лоцман постоянно находился перед его мысленным взором, и с каждой минутой Капитану становилось все тяжелее ждать того неизбежного, что скажет Лоцман на этот раз, с каждой минутой он все больше и больше ощущал все отчаяние и безысходность их положения. Потому что он очень хорошо знал Лоцмана, давно летал с ним и умел угадывать чувства на его внешне таком спокойном и бесстрастном лице. Ему незачем было поворачивать голову направо, чтобы угадать, что творится у Лоцмана на душе в эту минуту. Он и так знал обо всем.

Капитан завидовал Штурману. Тот работал, у него было дело, не терпящее отлагательства, он мог отдаться этому делу целиком, мог заставить себя поверить, что именно это дело и есть сейчас самое главное, что именно от его успешной работы зависит их будущее. Капитан завидовал даже Лоцману, хотя и понимал, что творится у Лоцмана на душе. Но Лоцман тоже был занят делом, таким, в котором никто во всей Вселенной не смог бы заменить его, и дело это наполняло смыслом каждое мгновение его жизни. Но Капитан завидовал им обоим и мысленно проклинал свое вынужденное безделье в ожидании той минуты, когда придет время принимать решение, он завидовал всем, кто мог хоть как-то отвлечься от ожидания.