Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

Но произошло совершенно другое.

Заметив меня, крабиллус стал изменяться. Но не так, как они это делают обычно, не маскируясь под какой-то из окружающих предметов. Нет. Резко побелев, он вдруг, в одно мгновение обрел человеческую форму, и там, где еще секунду назад торчали на гибких отростках маленькие глазки слизняка, вдруг проступило лицо той женщины! И, когда она совсем как в день гибели Элхона взглянула мне в лицо, я, не думая, выхватил бластер и выстрелил в самый центр этого уже совершенно человеческого тела, туда, где у слизняков находится мимикрическая железа, и выбежал прочь из диспетчерской.

Но смысл происшедшего дошел до меня много позже. И не удивительно до самой отправки с Сэгалона меня содержали в изоляторе как душевнобольного. И накачивали наркотиками. Только позже, вернувшись домой и немного оправившись от потрясений, я восстановил способность размышлять и анализировать факты. И понял, наконец, что происходит вымирание человека как биологического вида. Ведь разум бесполезен там, где все неизменно, где приспособляемость добивается тех же результатов гораздо меньшими силами. Разум просто не способен существовать в мире, где приходится бесконечно, раз за разом повторять одни и те же истины, идти все время по одной и той же натоптанной дороге. Разумный, мыслящий человек разорвет, разрушит этот неизменный мир для того, чтобы двигаться дальше. По-иному он просто не в состоянии жить. Но если в этом мире окажется у него конкурент, который будет жить не за счет разума, а за счет приспособляемости, мимикрии, то человек обречен.

И такой конкурент нашелся. Это крабиллус, слизняк, обладатель самого совершенного в Галактике механизма приспособляемости. Я не знаю и не могу знать, где и когда стали первые слизняки подражать людям, да и не имеет это теперь особенного значения. Важно другое — то, что они сумели постепенно проникнуть в человеческое общество, слиться с ним и вытеснить человека. И наверняка человек был не первой их жертвой.

Я знаю, что всякая борьба со слизняками теперь бесполезна — слишком далеко зашел процесс их проникновения в нашу среду, слишком многое в окружающем нас мире происходит уже так, как это выгодно слизнякам, а не людям. Но я не имею права сдаваться. Пусть я знаю, что борьба уже проиграна, но я не имею права сдаться и отступить — хотя бы во имя памяти Элхона. И потому все эти годы, где бы я ни встречался со слизняками, я их уничтожал. И буду уничтожать их и впредь, до самой своей смерти. Потому что они — враги и губители человечества.

Он замолчал.

И все мы тоже молчали, потрясенные услышанным.

От него всего можно было ожидать, но такого…

Я его никогда не любил. И за его манеру держаться. И за то, что он вечно всем недоволен. И просто так, инстинктивно, видимо, чувствуя исходящую от него опасность, понимая, что нельзя обманываться его внешним сходством с нами, что с ним надо постоянно быть настороже.

Его никто не любил. Его терпели. Но после того, что он рассказал сегодня, вряд ли хоть один экипаж согласится идти с ним в рейс. Конечно, мы всегда чувствовали, что с ним что-то не в порядке. Но никто не подозревал, что он может быть столь опасен. Трудные, видимо, были времена, когда он начинал летать. Гораздо более трудные, чем сегодня, если они наложили на него такой отпечаток, что и спустя много лет не может он вернуться к нормальному состоянию. Ну как иначе объяснишь то, что он способен поднять руку на крабиллуса, когда сам ночами возвращается в естественное состояние и ползает во сне по потолку своей каюты — я сам не раз это видел! Он может не посещать наших нерестилищ и не обмениваться с нами протоплазмой, но если при этом он еще и ненавидит крабиллусов и считает себя настоящим человеком, если при всем при этом он еще и заявляет, что всех нас надо уничтожить, то я уверен — отныне ни один экипаж не согласится терпеть его в своем составе.

И все же, если то, что он сказал, правда, если люди действительно вымирают, если недалеко уже то время, когда можно будет без страха возвратиться в естественное бездумное состояние, то ему можно многое простить.

Ведь быть человеком — это так трудно.

Звонок раздался поздно вечером, когда я его совсем не ждал. Кто бы это мог быть, спрашивал я себя, вставая с кресла. Эдвин? В командировке. Карл? Он уже видит третий сон, он никогда не звонит так поздно. Элла, Альберт?..

Я снял трубку.

— Привет, — сказал голос.

Голос, слишком хорошо мне знакомый. Голос, который меньше всего ожидал я услышать.

— Привет, — ответил я.

— А ты меня сразу узнал.

— Еще бы, — я облизал высохшие вдруг губы. — Трудно было бы не узнать тебя.

— Не догадываешься, зачем я звоню?

— Нет, — я действительно ни о чем не догадывался.

— Вот уж не ожидал, — сказал он насмешливо. — Ты же, помнится, был убежден, что сможешь всегда заранее предсказать все мои поступки.

Я действительно был убежден в этом. Еще несколько минут назад.

— Ну говори, — сказал я, чтобы не молчать.

— Не сейчас. Я звоню из автомата, нас скоро разъединят. Ты же знаешь, как звонят из автоматов…

В его голосе снова прозвучала насмешка. Да, я действительно знал, как звонят из автоматов. У Эллы долгое время не было домашнего телефона. Совсем недавно телефон ей все-таки поставили…

— Так какого же черта…

— …я звоню из автомата, если мог позвонить из дома? — продолжил он за меня. — Чтобы ты ждал моего звонка и не завалился спать, отключив телефон. Я сейчас в аэропорту, покупал билеты и дома буду примерно через час. Мне нужно сказать тебе кое-что, и отложить этот разговор нельзя. Я улетаю.

— Надолго?

— Еще не знаю. Может быть, навсегда.

— Вот как? — протянул я удивленно.

— Жди моего звонка, — сказал он и повесил трубку.

Несколько секунд я вслушивался в короткие гудки. Потом медленно положил трубку, выпрямился. Кто бы мог подумать, кто бы мог вообразить, что я когда-нибудь услышу от него такое?

Где он сейчас? Все еще в аэропорту, или уже едет в город? Куда он собирается лететь? Как вообще могло случиться, что возникли эти вопросы? Почему вдруг перестал я понимать его поступки?

Аэропорт. Когда-то я сам любил ездить туда. Так, без особой цели. Я смотрел на самолеты, прилетающие из дальних стран и дальних городов, и там, в аэропорту, эти дальние страны и города казались гораздо ближе и реальнее, чем в действительности. И верилось, что когда-нибудь и я смогу вот так же сесть в самолет и всего лишь через несколько часов оказаться далеко-далеко, оставив и забыв все то, что мешает мне жить.