Анастасия Монастырская - Теща Дракулы

Два юнца тщетно пытались вырваться из объятий палача. Первый коротко вскрикнул, когда золотой гвоздь вошел в его голову. Да тут же и умер. Второй жил чуть дольше, но лишь благодаря мастерству «кузнеца», подковавшего тюрбан. Захлебнулся собственной кровью.

Селим смотрел на происходящее так, словно не верил собственным глазам.

— Ты — зверь в человечьем обличье! Я доложу султану…

Дракула насмешливо поднял резной кубок:

— Ты сам меня сделал таким, Селим. Что же касается донесению султану, то попробуй дожить хотя бы до утра. Посмотрим, как это у тебя получится!

Селима крепко связали, бросив под ноги князю. Тот усмехнулся и поставил ногу в кожаном сапоге на голову турка.

— Не давит ли? Лучше, чем гвоздь? Спорим, что Раду таких почестей тебе не оказывал! Я вот, что давно хотел спросить: как живется тебе, Селим, без мужского достоинства?! Не тяжело ли ходить по малой нужде:

Селим молчал. Он теперь и сам не знал, зачем вызвался доставить валашскому князю оскорбительную весть. Видать, нечистый попутал. Или месть глаза затуманила. Разве можно о чем-то договориться со зверем? Зверя нужно убивать, убивать и еще раз убивать. Жаль руки связаны, а то бы он показал, кто здесь истинный хозяин положения…

С сапога князя медленно сползла змея. Поерзала, поудобнее устраиваясь на груди пленника и свернулась ажурным кольцом.

— Уходи, — еле слышно прошептал турок, мигом растерявший последние остатки смелости. Змей он боялся до колик.

Гадина приподняла треугольную голову и взглянула на него холодными желтыми глазами с вертикальным зрачком.

— Уходи, — еще раз прошептал Селим, облизнув пересохшие губы.

Именно в этот момент она его ужалила — спокойно и лениво, словно он представлял надоедливую безделицу, которой, наконец, пришла пора замолчать. А после снова улеглась на холодеющую грудь.

Селим вдруг понял, что не сможет дожить до утра.

Как он его назвал? Зверем? Дракула чувствовал, как медленно из глубин его истинного «я», поднимается что-то темное, тягучее и непреодолимое. Ярость. Такое же чувство родилось в нем в ту ночь, когда зарезали его отца. Никому на свете он не говорил, что был там. И что именно его рука нанесла главный удар. Свидетелей давно уж нет. Мук совести тоже. Есть только слепое удовлетворение от проделанной работы. Ведь быть убийцей — это всего лишь работа, не так ли? Грязная, некрасивая, порой нечестная, но работа. Кто-то мог подумать, что он убил отца только для того, чтобы занять престол. Какая глупость! Истинная причина кроется в другом: ни один зверь не отдаст своих детенышей на растерзание врагу. Умрет сам, но будет защищать до последней капли крови. Так почему люди столь легко расстаются с собственными детьми?

— Если бы мне сказали выбирать между женой, сыном или братом, я выбрал бы брата. Жена и сын — дело наживное, — сказал как-то Влад II. Он слишком поздно понял свою ошибку. Дракула не собирался ее повторять: выбирать между сыном и братом он не станет, тем более, таким братом, как Раду Красивый. Другое дело, что сына пока что у него нет.

Оказалось, что он настолько углубился в свои мысли, что потерял счет времени. Гости веселились. Морана осторожно подбиралась к Рацвану, чтобы в момент нападения быть как можно ближе к нему. Хмельной Ебата, потешаясь, показывал всем желающим золоченый кол, украшенный золотыми шипами.

— Кто хочет попробовать? — толпа тут же отхлынула. Медленней всех оказался итальянский посол. Ебата загоготал и воткнул кол прямо перед ним.

— Нравится? Лучшие мастера работали. Уж войдет, так войдет, мало никому не покажется.

Посол молчал, только побледнел очень.

— Как думаешь, — не унимался Ебата. — Для чего был сделан этот кол, да перед тобой поставлен?

— Думаю, какой-либо очень знатный боярин не угодил господарю, — посол дипломатично поклонился в сторону Дракулы. — Твое величество хочет, чтобы казнь была более почетной, потому кол и позолочен.

— А не думаешь ли ты, — вступил в разговор Цепеш, — что кол предназначен для того, чтобы оказать почести тебе?

— Если твое величество считает, что Посланник я в чем-то провинился, пусть меня казнит, — с достоинством ответил посол, — Вину за казнь принимаю на себя, раз уж так вышло, что я заслужил твою немилость, государь.

Ответ Владу понравился: он снял с пальца дорогой перстень с изумрудом и передал в дар послу.

— Скажи ты что-нибудь другое, то я тут же приказал тебя казнить, — сказал Дракула. — Не терплю глупость. Иди с миром, никто тебя не тронет. Выпустите его.

Изумленный посол даже не дернулся. Когда его подхватили под руки и вывели через массивные двери, которые тут же за ним и закрылись. Он еще не знал, как ему повезло в эту страшную ночь.

До полночи оставалось ровно пятнадцать минут.

Глупые, жалкие люди! Жадные и слабые. Посмотри на них, Господи, и скажи: тебе нравятся слуги твои, готовые предать тебя до первых петухов?! Нравятся? Ты посылаешь им испытание за испытанием, думая, что вера поможет пережить любую беду и горе. Но ты не прав! И я сейчас я докажу тебе это: один за другим они отрекутся от тебя, едва минет полночь. Спорим?

Дракула поднялся со своего трона:

— Сейчас вы сыты, счастливы и довольны. Хотите ли вы остаться такими навсегда?

— Да!

— Хотите не знать боли, голода и болезней?

— Да!

— Вы верите мне?

— Да!

— Больше, чем богу?

— Да!

— Хоть бы один сказал «нет», — грустно улыбнулся Влад и обернулся к Моране. — Время пришло. В эту ночь с ними Дьявол, а не Бог. Начинайте.

Рацван вдруг охнул и схватился за грудь: острые иголки пронзили сердце. Стало невозможно дышать. Потом вдруг отпустило. И так несколько раз. Никогда еще барон Стратула не чувствовал себя таким больным и старым.

— Сердце кольнуло, — сказал он через минуту Аргенте, которая тревожно вглядывалась в побелевшее лицо мужа. — Здесь слишком душно.

— Может, уйдем? — предложила Иванна.

— Никто не имеет права покидать зал, пока князь не даст на то разрешение, — прошептал Рацван, которому с каждой минутой становилось все хуже и хуже.

— А если я хочу по нужде?

— Терпи. Здесь все терпят.

Иванна хотела возразить, но, наткнувшись на холодный взгляд матери, замолчала. Время вдруг остановилось.

В тот момент, когда Морана вновь сжала сердце Рацвана, время остановилось. Ладонь оледенела, покрывшись тонким узором белых игл. Она чувствовала, как меж пальцев испуганно пульсирует чужая жизнь. И ей это нравилось, дьявол ее забери, очень нравилось! В пульсе был особый ритм, который она пусть не сразу, но уловила: