Владислав Задорожный - Защита от дурака
— Пим, ты осознаешь, что твои действия ведут, подводят к насилию?
— Я не могу согласиться на оправдание насилия, потому что там, где его хоть немного дозволено, нет преграды для увеличения «нормы» на еще чуть-чуть, и еще чуть-чуть. Где есть право на насилие, там сыщется место и злоупотреблению насилием… Дурак, сущий во мне, рано или поздно превратит лекарство в яд, потому что в большом количестве любое лекарство — яд. Так же и насилие… Мы до сих пор не знаем точно, что имеется в виду под термином Дурак, хотя полно всяческих определений. Не знаем, чем же он реально опасен.
Мы еще долго обменивались сумбурными мыслями, пока мне не стало стыдно. Я одернул свой оранжевый комбинезон, а заодно и себя, сменив тему разговора.
— Ты все еще щуришься, Пим. Если плохо видишь, ложись в больницу, смени глаза.
— Да все недосуг.
Каждая встреча с Пимом больно напоминает мне о Фашке. Она давно распознала то, что я только теперь вижу отчетливо: Пим не представляет угрозы ЗОД. Он — болтун, как и его последователи. Их терпят, потому что приятно иметь в оппозиции бездеятельных болтунов. Без оппозиции скучно, без явной оппозиции возникает угроза, что зародится тайная, могучая организация. Еще во времена, предшествующие поступлению в ЦВО, я полагал, что нонфуизм спровоцирован оранжевыми (эту мысль подбросил мне Джеб). Именно из-за этого произошел разрыв с Фашкой. Она разлюбила Пима столь же яростно, как и полюбила поначалу. Но и позже она защищала его от «такой дряни, как ты». Однажды я взбеленился и ляпнул: Пим, мол, продался, нонфуизм — часть оранжевой службы. С ней сделалась истерика. Она припомнила разные мелочи, которые раньше настораживали ее, и поверила моей версии. Домашний робот спас ее от самоубийства. После выздоровления она пошла к Пиму, чтобы уничтожить его. Тут решил, что она — Она, ведь убивать может только Дурак. Они встретились с Пимом наедине, и он сумел убедить ее, что Джеб солгал. После этого Фашка стала избегать меня, а потом и вовсе пропала.
Это были самые черные попытки в моей жизни. Я с трудом продрался сквозь несчастье… А там подвернулась Мена — с ее упрямством, целенаправленной любовью ко мне, с могущественным отцом, покоряющим миллионы своим похабным творчеством. Помню, Мена говорила: «Я дегустаторша. Я не запойная. Я отведаю одного агломерата — и дальше. Чтоб я да не дала — такого не бывает. Если не каждому давать, можно пропустить Единственного!»
Я был даже счастлив первые недели с ней. А потом я вдруг понял, что она не думает, вернее, мыслит какими-то заранее заготовленными блоками, кассетами мыслей, и мне стало скучно с ней, как мне было бы скучно с самим собой, каким я был ступеней десять назад — восторженной деревенщиной с распахнутыми глазами.
* * *На следующее утро я проснулся с тяжелой головой — после бессонной ночи. День предстоял важный. Поворотный.
За завтраком я поперхнулся таквой — диктор утренних известий, приятно улыбаясь, зачитал сообщение: за последние две недели несколько сот агломератов переехало на постоянное жительство в Аграрку. Правом выезда в Аграрку владеют только оранжевые. Значит, выехали оранжевые! Диктор об этом умолчал. Но я прекрасно понял, что это значит. Уж если оранжевые потянулись туда…
— Эта волна любви к природе достойна сожаления, — подытожил диктор, предоставляя слово профессору такому-то. Такой-то, сделав буку, сдвинув брови, прямо в камеру сказал, что пестрота красок Аграрки портит зрение взрослых агломератов, а обилие кислорода вредно действует на функции мозга, — например, ночью там невозможно не думать. Деревья там выделяют вреднейшее вещество — озон, который разрушает легкие агломерата, съежившиеся за многие поколения городской жизни.
Вот как, подумал я, не вслушиваясь в галиматью профессора, — появились кретины, возлюбившие травку и птичек. С чего это они возлюбили пестрые пейзажики? Думая это, я одновременно сознавал, что думаю ахинею, и сейчас важно не мое мнение по поводу данной информации, а моя эмоциональная реакция на нее.
— Всех бы их на Г/А! — сказала Мена. — Предпочесть Аграрку!
По дороге на службу я приглядывался к улицам. Справа и слева стояли огромные ящики без окон, по ним ползали автоматы — и красили фасады, красили, красили, красили фасады. Между домами стояли цепочки палок с навешенными на них квадратами и треугольниками. Шимана заворачивала на новую улицу, и снова маршировали ящики, ящики, а оранжевое светило казалось чудом, и я вдруг вспомнил вид сверху, когда еще глупым юнцом парил над Агломерацией на шимане. И мне вдруг показалось, что я упакован в большой серый ящик, в верху которого круглая дыра, через которую проникает оранжевый свет, но от этого все кругом казалось еще серее и непролазнее.
Я вылез из многоугольного ящика — шиманы — и направился к громадному ящику — главному зданию Грозди. Я вошел в ящик лифта и внезапно понял, что ничего из моего доклада не выйдет. Никому он не нужен. Все, что делалось кругом, делалось быстро, ловко, преднамеренно и неостановимо. Выбраться из этой колеи, пропев несколько скорбных слезных фраз, нельзя было. Более того, мой доклад, нацеленный подправить колею, был лишь частью колеи, частью движения, а река не может исправить свое течение иначе, как со временем промыть себе новое русло, или резко, бурно… Мой доклад был лишь одинокой волной, ударяющей в непривычном направлении в поисках нового, лучшего русла…
Не успел я разложить бумаги в главном зале, украшенном мозаикой, изображавшей деяния Предтечи, как вошли девять президентов, ответственных за координацию производств, а с ними — десятки советников и с полсотни работников высших оранжевых служб. Я кивал многочисленным знакомым. Среди советников президентов я с раздражением заметил Рогульку, одноэтапника по ЦВО, и Рачи, ставшего теперь крупным публицистом. Среди оранжевых присутствовал Джеб. С тех пор, как я допетрил, до чего он меня ненавидит, я в постоянном конфликте с ним — и сегодня он пришел, чтобы подгадить мне, это уж наверняка. Он взметнулся к вершинам власти — сейчас он ведущий контролер Координатора, но это не имеет отношения к координации производств.
После вступительных слов я начал:
— Уважаемые президенты! Как триначальник, я рассмотрел все факты в комплексе, чтобы выявить эффективность сотрудничества производств в Агло.
Я стал подробно излагать все, что увидела Комиссия. Президенты хмурились. По их жесту из зала удалили представителей прессы. Рачи, благодаря своей личной близости к президентам, остался. Я ожидал подобной реакции, но смело гнул свою линию, оставляя самые убийственные цифры и факты напоследок.