Нил Шустерман - Нераздельные

Второй полицейский, которому, по всей вероятности, никогда в жизни еще не доводилось в кого-либо стрелять, лихорадочно нащупывает кобуру, и Бо посылает заряд транка прямой наводкой ему в грудь. Толстяк издает смешной писк, ноги его подгибаются, как у умирающей оперной дивы, и он прислоняется к стенке, по которой затем и сползает на пол. Уноси второго готовенького.

— Уходим! — командует Бо. — Надо убираться отсюда.

Он хватает ее за руку и тянет прочь. Риса в таком ошеломлении, что не пытается вырваться.

— Но… но как…

— Думала, я не знаю, что ты разрядила мой пистолет? Так я тебе и полез невесть куда безоружный!

Риса наконец выдергивает руку и разворачивается на сто восемьдесят градусов.

— Ты куда?!

— Нельзя их так оставлять! — говорит она. — Найдут — нам крышка. Их надо спрятать!

Бо следует за ней, и вместе они оттаскивают полицейских в дальний конец коридора. Когда в наушнике одного из копов далекий голос спрашивает, задержаны ли нарушители, Бо очень убедительным тоном докладывает:

— Десять-четыре[16]. Всего лишь парочка местных отщепенцев. Выскочили за дверь. Теперь они не наша забота.

— Ну и слава Богу, — слышится в наушнике. Таким образом ребята выгадывают еще по меньшей мере десять минут — пока кто-нибудь не озадачится, куда же подевались двое полицейских.

— Десять-четыре? — изумляется Риса. — Ты правда сказал «десять-четыре»?

Бо пожимает плечами.

— Сработало же.

Они заталкивают Тощего в деревянный ящик для игрушек в комнате ожидания педиатрического отделения. Толстячок прекрасно вписывается в шкаф под огромным аквариумом, обитатели которого, шарообразные рыбы-иглобрюхи, по иронии судьбы сильно напоминают незадачливого полицейского.

Теперь, когда ушедшие в несознанку охранники убраны с глаз долой, Риса позволяет себе немного расслабиться. Она даже ощущает подъем духа — состояние, которое она уже подзабыла. Реакция организма на прилив адреналина.

Бо, тоже почувствовавший облегчение, разражается смехом. Риса невольно вторит ему, отчего Бо смеется еще сильнее; Риса заходится в приступе неудержимого хихиканья, которому Бо кладет конец довольно неожиданным способом: он хватает свою спутницу в объятия и целует.

Риса реагирует мгновенно — срабатывает рефлекс. Впрочем, и без всякого рефлекса ее реакция, можно не сомневаться, была бы той же. Риса отталкивает Бо и заезжает ему в глаз с такой силой, что голова бедняги дергается назад и — бум! — ударяет по стенке аквариума; перепуганные иглобрюхи брызжут во все стороны. Девушка не желает знать, какова будет реакция напарника — раскаяние или злость. Не медля ни секунды, она стремглав бросается прочь.

— Риса, постой!

Мало у нее сейчас других забот, не хватало еще терпеть приставания очередного одержимого гормонами придурка?!

— Риса!

Она в ярости поворачивается и едва сдерживается, чтобы не заехать Бо еще раз.

— Совсем ополоумел? Не смей называть меня по имени! Они тут не знают, кто мы; и если в этих кабинетах случайно окажется кто-нибудь и услышит…

— Извини… — Глаз его уже начинает заплывать. Вот и отлично.

— Если бы Коннор увидел, он бы тебя еще не так изукрасил! — шипит Риса.

— Ну прости, на меня просто что-то нашло…

— И почему только каждое ничтожество с членом считает своим долгом лезть ко мне со своими погаными поцелуями?!

Он смотрит на нее так, будто ответ лежит на поверхности.

— Потому что ты Риса Уорд, — говорит он. — И что бы теперь ни случилось, я сойду в могилу с воспоминанием о том, что однажды — лишь однажды, но все же! — поцеловал единственную и неповторимую Рису Уорд!

— Сойдешь в могилу? — ехидничает Риса, все еще вне себя. — Размечтался. Скорее всего, твои воспоминания из тебя выдерут и запихнут в башку кому-нибудь другому!

— Может и так, а может и нет, — возражает Бо. Затем он наконец отваживается дотронуться до напухшего глаза. Похоже, он совсем не сердится, что она ему вмазала. Наверно, считает, игра стоила свеч несмотря на последствия.

Почувствовав в кармане вибрацию, Риса выуживает старый мобильник, которым ее снабдила Соня. Такие мобильники, складывающиеся книжечкой, и немногочисленные провайдеры, все еще предоставляющие по ним услуги связи, считаются «выходящими из обращения». Как раз то что надо — юнокопы не обращают внимания на древние коммуникационные сети.

Это была эсэмэска от Коннора:

— ВЫ ОК?

Риса с облегчением выдыхает — Коннор в порядке и не пойман. Она набирает ответ:

— ДА. ТЫ?

— НАШЕЛ ЛАБ. ВСТРЕЧ У МАШИНЫ.

И хотя Рисе очень хочется пойти и отыскать его, она понимает, что дальнейшие шатания по больнице чреваты.

— Это он? — спрашивает Бо. — Что он сказал?

— Сказал, что целуешься ты паршиво, и я с ним согласна.

Бо натянуто смеется — наверно, думает, что Риса простила его. Это не так. Просто Бо ей совершенно безразличен — что уж тут сердиться или прощать?

— Спускаемся по ближайшей лестнице, — командует девушка, — и уходим через заднюю дверь — как ты и сказал. С Коннором встречаемся у машины.

Бо кивает, соглашаясь с ее планом, но потом собирается с духом и спрашивает:

— А что если Коннор не появится?

— А что если я тебе в другой глаз залеплю? — говорит Риса. Бо проглатывает свой вопрос и открывает перед ней дверь на лестницу.

— Да, к твоему сведению, — говорит он, — я не ничтожество. Что бы там ни утверждал мой ордер на расплетение.

План прост. Сложные планы ни к чему, когда имеешь дело с людьми, по природе своих занятий не ожидающими ни интриг, ни подвохов. Персонал медицинского центра больше опасается скользких полов (потому что судебных исков не оберешься), чем появления беглых расплетов, намеревающихся похитить биоматериал. Кому, во имя всех святых, он нужен?!

Как только охрана засекла Рису и Бо, Риса приняла верное решение — отвлечь полицейских на себя. Не похоже было, чтобы охранники узнали нарушителей и догадались, что им здесь надо. Первым побуждением Коннора было, конечно, следовать за подругой, но он понимал — нельзя. Могут поймать всех. Придется положиться на ловкость Рисы в игре в кошки-мышки, даже если Бо в ней плох.

Коннор бродит по коридорам крыла, в которое людям нетерпеливым лучше не соваться. Воскресенье, и здесь совсем пусто. Юноша находит исследовательский корпус, соединенный со всем остальным комплексом стеклянной галереей. Здесь он выставлен на обозрение всему миру. Остается надеяться, что никто не бросит взгляд на галерею. В противном случае последствия не заставят себя долго ждать.