Сергей Козлов - Репетиция Апокалипсиса

— Сейчас не читают? — Даша подошла к полке, выискивая что-нибудь детское.

— Сейчас редко кого увидишь с книгой. Чаще с ноутбуком, плейером, ди-ви-ди переносным… Вы вот читаете?

Даша повернулась к нему с явной обидой на лице, и Пантелей сразу сник:

— Простите, я вовсе не хотел вас обидеть. Простите, пожалуйста.

— Меня Дашей зовут, — по-своему успокоила доктора Даша.

— Пантелей, очень приятно.

— Я читаю. Бабушка даже богословские книги меня заставляет читать.

— Хорошая у вас бабушка.

— Хорошая.

— А я свою почти не помню. Бабушки и дедушки нужны. Они… как бы это сказать… они традициями напитывают. Вы так не считаете?

— Считаю, — согласилась Даша, — только иногда так напитывают, что весь пропитаешься. — Даша разговаривала с Пантелеем так, словно она была старше и опытнее, но он, похоже, не придавал этому значения.

— Это ничего. Так и надо.

— Вот, — определилась Даша, — нашла. «Большая книга сказок», — прочитала она с обложки.

— Сказки — это здорово, — вдохновенно улыбнулся Пантелей. — Вам читали в детстве на ночь сказки?

— Я сама себе читала под одеялом с фонариком! — гордо ответила Даша.

— Правда? Я тоже! Мама кричала: выключи свет и спать. А я под одеяло — дочитывать. Нельзя же обрывать на самом интересном. Так только рекламу по телевизору ставят.

— Для идиотов.

— Что? — не понял Пантелей.

— Рекламу потребляют идиоты.

— А-а-а… Не знаю, я за ней не слежу… Мне всё равно…

— В какой палате больной? — спросила Даша, как собирающийся на осмотр профессор.

— Да рядом, следующая дверь. Он как раз проснулся. Просил почитать. А у меня таблица. Понимаете? Извините, что я вас прошу… Как бы перекладываю…

— Да успокойтесь вы, Пантелей, мне не трудно. В конце концов, я сюда вам помогать пришла. Лучше скажите, как вы думаете, это правда Конец Света?

— Не знаю, — смущённо улыбнулся Пантелей, отводя глаза в сторону. — Мне кажется… — он задумался, потом явно растерялся… — Нет, не знаю.

Даша улыбнулась его смущению и вышла с книгой в коридор.

— Привет! — радостно сказала она в соседней палате, ещё не глянув на пациента. А когда посмотрела на улыбающегося Серёжу, то вскрикнула. При этом испугались оба — и мальчик, и Даша. Серёжа, конечно, испугался Дашиного состояния. А за них обоих, в свою очередь, испугался прибежавший на крик Даши Пантелей.

— Что случилось? — спросил он.

— Это — Серёжа… — сказала сквозь слёзы Даша.

— Совершенно верно, это Серёжа. Он никому не может сделать больно. Он тебя обидел?

— Это мой брат. Мой младший брат. — В подтверждение сказанного Даша вытащила из-под ворота водолазки крестик и раскрывающийся медальон-сердце, в котором была фотография. На одной половинке — родители, на второй — маленький мальчик — копия или оригинал прооперированного…

— Это мой младший брат Серёжа Болотин, — повторила Даша. — Он погиб с родителями…

— Я не гиб! — возмутился Серёжа. — И я Есенин. Меня в честь Есенина назвали! Он стихи писал! Хорошие!

— Не может быть. Ему тоже было пять лет! — причитала Даша.

— А мне и есть! И я не был! Я есть! Папа на буровой, а мама исчезла!

Пантелей наблюдал эту сцену в растерянности и сострадании. Даша вдруг успокоилась и даже стала улыбаться.

— У тебя сестрёнка есть?

— Нет.

— А почему, думаешь, я ношу на груди твою фотографию?

— Ты — моя сестрёнка? — никто не знает, почему дети вдруг легко и быстро принимают новые условия игры. Впрочем, эти условия устраивали их обоих.

— Я твоя сестрёнка. Меня зовут Даша.

— Ты родная?

— Ну, конечно, родная. И ещё у нас бабушка есть. Баба Галя.

— Бабушка? Баба Галя? Папа говорил, что одна бабушка умерла, а другая… А другая злая и сбежала от нас в Германию.

— Это он, наверное, про тёщу так.

— Тёща — это кто?

— Это мама твоей мамы.

— Ага, это та бабушка.

— Наша бабушка не злая. Она строгая, но добрая.

— Разве так бывает?

— Бывает.

— Она к нам придёт?

— Она здесь. Это она картошечку с тушёнкой и лучком делала. Тебе вкусно было?

— Да. А сказку мне ты почитаешь или бабушка?

— Я.

— А вот эти дядя с тётей у тебя, — Серёжа показал пальчиком на медальон, — они твои мама и папа?

— Мои.

— Но ведь они другие. Не мои.

— Это ничего. Я всё равно твоя сестрёнка.

— Правда?

— Ну правда же… Дядя Пантелей, подтверди.

— А… Э-м… Э… — и Пантелей послушно покивал. В этот момент он уже сам не понимал, где правда и какая правда сейчас нужнее.

— Ты сказки принесла?

— Угу. Вот сейчас начнём с самой первой и будем тысячу и одну ночь читать.

— Ух ты…

— В некотором царстве, в некотором государстве…

5

Посреди ночи бесовская сила подбросила Михаила Давыдовыча на топчане. Он буквально подпрыгнул, широко открыл глаза и осмотрелся. Понял, что уснул в каморке Макара, и мысленно выругался. Сколько они вчера попробовали дорогого алкоголя? Впрочем, неясную, но всё же хоть какую-то картину можно было составить по количеству початых бутылок текилы, коньяка, виски и ещё какой-то очищенной серебром водки. Зашли, что называется, напоследок в магазин. Потом Михаил Давыдович вспомнил Аню и очень пожалел, что не утащил её в свою квартиру, а позволил идти с этим правильным до изжоги воякой. Ещё этот, — Михаил Давыдович с ухмылкой посмотрел на спящего Макара, — потащил его от греха подальше за собой, прекрасно зная, в каком расположении духа проснётся профессор. Сколько раз приходилось здесь оставаться на ночь, но никогда не приходилось слышать, что Макар храпит или даже посапывает. Грудная клетка вздымалась едва-едва, отчего с первого взгляда могло показаться, что могильщик мёртв. «У клиентов научился», — зло подумал Михаил Давыдович, схватил первую попавшуюся бутылку и сделал несколько глотков из горлышка. Поморщился, постоял, ожидая живительного тепла в желудке, снова сделал несколько глотков и вышел на улицу.

Ночь и день, похоже, превратились в ленту Мёбиуса. Белая ночь и серый день — близнецы. Во всяком случае — двойняшки. Другое дело, что ночь почему-то женского рода, а день мужского. Тут можно было пофилософствовать, накрутить, так сказать, онтологических страстей или что-нибудь на тему влияния апперцептивности на сенсорную картину окружающей действительности. Хотя действительности ли? Эх, пропало звание академика…

В стоялом воздухе явственно припахивало сероводородом. Михаил Давыдович брезгливо поморщился и направился к допотопному деревянному строению, на котором бессмысленно было писать «М» и «Ж», потому как дверь была одна.

— Каменный… нет, деревянный век! — сказал Михаил Давыдович и сам порадовался своему остроумию.