Френсис Шервуд - Книга сияния

— Рохель, — прошипел раввин, — покрой голову, женщина.

Жена сапожника быстро нырнула назад в темную комнату, но не раньше, чем Йосель успел увидеть ее глаза. Они оказались цвета свежевзрытой земли. И не раньше, чем Рохель успела отметить, что глаза Йоселя были цвета неба в дождливый день, серо-голубые, совсем как у раввина. И не раньше, чем взгляд Йоселя успел впитать ее личико — небольшое, узкое, как у лисы, с полными дерзкими губами. И не раньше, чем Рохель успела подивиться его гигантскому росту, и блестящим волосам, черным как смоль, его благородному носу и роскошному загару. На Щеках его огромного лица были две небольшие складочки, словно какая-то бабка в свое время там его ущипнула. Ямочки! Рохель просто не могла с собой совладать… нет… нет… ей нельзя было этого делать. Но власти над собственным ртом у нее больше не было, и вот Рохель уже улыбалась незнакомцу. Она подняла голову, глядя ему прямо в лицо. Йосель ощутил, как что-то пронзает ему пах, а затем исключительно острая боль поползла вниз по его бедрам.

— Идем, голем, — сказал раввин, хватая Йоселя за пальцы.

Вскоре они оказались у дома раввина. Йоселю пришлось низко наклониться, чтобы не стукнуться головой о притолоку.

— Перл, — позвал раввин из коридора.

Перл была в своем переднике и, как обычно, в косынке. Под боком у нее сидела внучка. В правой руке у жены раввина была ветошь для протирки.

— Йегуда, где ты так долго был?

Затем, приглядевшись к Йоселю, она резко умолкла. А девочка заплакала.

— Господи, Йегуда.

— Не бойся. Он еврей.

Тут раввин осекся и не на шутку задумался. Можно ли считать голема евреем? Если еврей создал некое существо, является ли оно само евреем? Раввин не мог сказать, что голем был его сыном.

— …Ну, вроде как еврей.

— А его мать? Кто она?

— У него нет матери. И отца тоже. Но он не причинит тебе вреда. Он будет приносить дрова, рубить их, качать воду, выполнять поручения, подметать и чистить за тебя дом. А самое главное, жена, он здесь, чтобы защитить дома наших людей. Он станет нашим ночным стражем. Он не может говорить, у него нет языка, да и понимает он не так уж много. Болван, Перл. Просто болван. Так что не тревожься о том, кто он такой.

— Он не похож на болвана. По всему видно, что он не глуп… — глаза Перл оценивающе блеснули за толстыми стеклами очков, оглядели черные волосы, ямочки на щеках. Если не брать в расчет, что парень чуть ли не вдвое выше рабби и гораздо смуглее… он чем-то напоминал ее Йегуду, когда ее муж был молодым и красивым.

— Быть может, он твой родственник?

— Очень дальний.

— А, понимаю…

Кажется, Перл кое-что заподозрила. Да и у какой женщины не возникло бы таких подозрений?

— Как его зовут?

— Йосель.

— Ты голоден, муж мой? Ты голоден, Йосель?

— Нет. Увидимся позже. А теперь до свидания.

И с этими словами рабби чуть ли не бегом покинул комнату.

— Здравствуй и до свидания, — сказала Перл. — Как это на него похоже. Ну ладно.

Она повернулась к Йоселю:

— Я приготовлю тебе гречневую кашу… — Жена раввина поставила на ноги девочку, которую все это время прижимала к себе. — Любишь гречневую кашу? Конечно, ты любишь гречневую кашу.

Котелок с водой уже кипел. Перл бросила туда немного гречневой крупы, щепотку соли. Достав из буфета несколько сушеных яблочных ломтиков, она покрошила их на мелкие кусочки и тоже бросила в котелок. Затем взяла деревянную миску и поставила ее на грубый стол. Рядом положила ложку.

— У него нет языка, бабушка, — сказала малышка Фейгеле, ибо, когда голем уселся на пол, она двумя руками раскрыла ему рот, ощупала зубы и вгляделась внутрь.

— Зато все остальное у тебя есть, верно? — Перл повернулась к гостю, глядя ему прямо в глаза.

Он кивнул.

— И ты еврей?

Йосель опять кивнул.

— Что ж, это очень важно. Давай-ка на минутку выйдем во внутренний двор. Фейгеле, будь хорошей девочкой и добудь бабушке маленький прутик.

Сказано — сделано.

Внутренний двор был очищен от снега. Перл взяла в руки прутик и написала: «Ты умеешь писать?» Затем она передала прутик Йоселю.

«Да», — написал он в ответ на немецком.

Она написала на иврите. Он ответил на иврите.

Она написала на чешском. Он ответил на чешском.

— Так-так, — сказала Перл. Затем она написала: «Откуда ты пришел?»

«Я вышел из праха и в прах я возвращусь».

— Понятно-понятно. Это очень интересно.

Когда они вернулись на теплую кухню, малышка Фейгеле спросила:

— А почему на нем такая забавная одежда, бабушка?

— Ох, конечно, с этим нужно что-то делать. Конские попоны лучше носить Освальду.

Вспомнив мула, Фейгеле рассмеялась. Перл дала Йоселю кусок пресного хлеба. Он повертел его в руке, внимательно изучая.

— Такую пищу ели израильтяне в ночь Песах, когда бежали из Египта. У нас не было времени ждать, пока подойдет тесто.

— Ты хочешь покормить его мацой, бабушка?

— Вот именно, Фейгеле.

Девочка пристроилась у Йоселя на коленях.

— Нам придется сходить к сапожнику. Зеев сделает тебе башмаки, а Рохель, его жена, сошьет тебе короткие брюки и превосходный камзол, свяжет славные чулки. Эта Рохель удивительно искусна с иголкой и ниткой. Если у тебя нет языка, чувствуешь ли ты вкус? Хотя ты можешь чувствовать запах. Тебе придется спать на полу — такой большой кровати у нас нет. Мы положим на пол солому. И нужна кипа… Господи, ведь твоя голова ничем не покрыта.

Перл подошла к полке у двери, оглядела множество лежащих там шапочек и выбрала одну, самую большую, синюю, с белыми буквами по всей кромке. На громадной голове Йоселя кипа казалась крошечным пятнышком.

— Скоро ты увидишь, что живем мы просто, но еды и одежды нам хватает. Все мои девочки выучились читать и писать. Раз в день я хожу на рынок. Ясное дело, раз мой муж раввин, сюда приходит много народу, так что скучно тебе не будет. Всегда что-нибудь происходит. Свадьбы, к примеру. Совсем недавно поженились Зеев и Рохель. Вытяни руки.

Одной рукой Перл подставила снизу тазик, а другой стала лить Йоселю на ладони воду из кувшина. Затем дала ему полотенце.

— А теперь, друг мой, давай воздадим хвалу Богу.

Они помолились. Перл стояла, Йосель молча сидел. Когда она подала ему кашу, Йосель подумал, что не чувствовал еще более восхитительного запаха. Мягкие крупинки гречи и кусочки яблока скользили по горлу и чудесно пристраивались в желудке.

— Ешь, ешь.

Йосель внимательно разглядывал пожилую женщину. Лицо — сморщенное, как повидавшая виды карта, проницательные глаза за стеклами очков, седые волосы под косынкой, жесткие как солома, и рот столь неугомонный, что Йосель задумался, не разговаривает ли она вслух по ночам, когда спит.