Составитель Чекмаев - Либеральный Апокалипсис. Сборник социальных антиутопий

— Конечно. Но факт заключается в том, что имеется возможность. Мальчик ее реализовал, потому что мог.

— Вы хотите сделать себе вторую Грету?

Психолог рассмеялся.

— Хочу, Мартин. Но вы и сами понимаете.

Мартин все понимал. Он продал множество

сексуальных кукол, прекрасных женщин, срисованных со старых фотографий, с комиксов манга, с кинематографических постеров, но никогда не испытывал по отношению к ним ничего, кроме желания разок переспать. Они были красивы и не очень, и они были сделаны под заказчика, чтобы удовлетворять его нужды. Даун Кнудсен не была куклой. Она была реальной женщиной, пронесшейся через столетие из своего семьдесят девятого в их далекий и странный год, захватившей с собой все свои чувства, всю свою внутреннюю энергию, всю свою сущность.

И Мартин не мог ее забыть.

4.

Мальчик появился через четыре с половиной месяца. Он был насуплен, зол и угрюм. Когда он материализовался в дверях, Мартин попытался изобразить дежурную улыбку, но мальчик отмел ее уже знакомым властным движением руки. Мартин начал задавать вопрос о причине визита, но мальчик прервал его, как делал и раньше.

— Я хочу еще одну полную реконструкцию.

Мартин удивился. Сильно удивился.

— Да? — он даже не смог произнести ничего более толкового.

— Да.

— Чью?

— Ее же. Даун.

Внутри Мартина что–то щелкнуло, екнуло, дернулось, перевернулось.

— А что… —протянул он, — стой… первой…

— Я убил ее.

Мартин не без труда справился с эмоциями и сказал искусственным, механическим голосом:

— В той же самой конфигурации?

— Да, — кивнул мальчик. — Я вижу, вам интересно. Мне не жалко. Я убил ее, потому что не смог покорить. Я хотел этого, но у меня не получилось с первого раза. Теперь я знаю все свои ошибки. Я знаю, как нужно делать это — и я сделаю это правильно. Поэтому мне и нужна вторая копия. Может, я заслужил скидку как постоянный клиент?

Мартин не понял, шутка это или нет. На всякий случай он вежливо улыбнулся.

— Полагаю, да. Правда, я сам не могу решить подобный вопрос, но не думаю, что будут какие–либо препятствия. Размер скидки уточнит мой начальник.

— Отлично. Сроки те же?

— Да.

— И материалы у вас есть?

— Безусловно.

— Тогда не вижу смысла тратить наше время.

И он встал.

— Простите, господин Барри, — тихо окликнул исчезающего уже в серебристой дымке клиента Мартин, — можно один личный вопрос ?

— Да, можно, — тот пожал плечами.

— Зачем вы убили ту, первую? Ее можно было, к примеру, продать. Или отпустить. Она бы не мешала второй.

Мальчик чуть наклонил голову влево.

— Теперь и ты это понял, — сказал он. — Понял, что она такое. И поверь, ты бы тоже не отпустил, потому что не смог бы смириться с тем, что ты — не единственный ее обладатель. Хотя я сделал это не специально. Так получилось. У меня слишком низкие перила на балконе, вот и все.

И он ушел.

Мартин смотрел на рассеивающуюся серебристую дымку и пытался сосредоточиться. Постепенно, через двадцать с лишним минут, в его голове появились первые проблески грядущего смысла, первые обрывки ненаписанного плана. Он вызвал на экран черно–белую фотографию Даун. Она, обнаженная, сидит на диване и смотрит в кадр. Морщины на лбу, едва заметные брови, кажущееся нахохлившимся, чуть одутловатое лицо. Он опустил взгляд на ее божественную грудь, а потом закрыл глаза.

5.

Мартин не сразу решился провести с ней наедине больше чем пять минут. Он говорил себе: доктор же проводит, почему мне нельзя. Что я могу такое натворить. Она уже знает, где она, только пока не знает, почему, и я не собираюсь ей рассказывать.

С первой Гретой Мартин почти не общался. Несколько раз пересекался по необходимости, так сказать, контролируя ход процесса. Ромни не поощрял общение с реконструктами, поскольку их неподготовленную психику было слишком легко повредить. Но почему–то он стал доверять Мартину, видя в нем, судя по всему, товарища по несчастью и в определенной мере коллегу. Мартин ревновал Грету к Ромни и не знал, испытывает ли врач аналогичное чувство по отношению к нему.

Теперь Мартин сидел напротив Греты в одной из комнат ее временной квартиры. Он просто зашел к ней, поскольку имел доступ, а Ромни в этот момент по делам уехал в город. Грете было интересно. Ромни серьезно фильтровал поступавшую к ней информацию, ограничивал доступ в сеть, рассказывал лишь то, что гарантированно не могло травмировать. Конечно, он перестраховывался. Мартин сказал ей: задавай вопросы, я отвечу. И она задавала — о государственном устройстве, о технологии воскрешения, о чем–то еще.

— Знаешь, — сказала она в какой–то момент, — это очень странно: сознавать, что я давно умерла. Что меня на самом деле нет. И, кроме того, не знать, что со мной было после двадцати шести.

— Так или иначе, ты здесь, и ты проживешь дольше, чем могла прожить в своем двадцатом веке. И тебе не придется…

Он оборвал фразу на полуслове.

— Вы не любите поднимать эту тему, — кивнула Грета. — Ни Ромни, ни Поллак, ни теперь ты. Для вас это нечто запретное. Женщина меняет в жизни полсотни партнеров — это нормально. А если она хотя бы с одним появляется на экране — это уже падение нравов.

— Ты же понимаешь, что падение нравов ни при чем. В мире, где все возможно, понятие нравственности отсутствует.

— Нет, — усмехнулась она. — Присутствует. Как и честность, как и культура. Вы отменили все запреты — но не впали же в анархию, не стали ходить по улицам с дробовиками и охотиться за консервными банками, оставшимися в брошенных супермаркетах. Вы остались цивилизацией. Поэтому у вас есть и нравственность. Снимать порно можно. Можно снимать даже снафы — не вопрос. Только все это остается под бременем негласного порицания, ведь так?

Мартин подумал.

— Да, так, ты права. Странно, ты понимаешь нас лучше нас самих.

— Потому что я смотрю со стороны. И я не слепая. Я вижу, что я значу для вас. То есть я понимаю не только ваше общество в целом, но и каждого из вас в отдельности — тебя, и Ромни, и прочих.

Мартин встал и подошел к окну. Город уходил далеко за горизонт, в стеклах небоскребов отражалось послеполуденное солнце.

— Кто я такая? — спросила она.

— Это единственное, чего ты не понимаешь.

— Да, единственное.

— Ты — человек. Такой же, как я, Ромни и твой заказчик. Ты с ним еще встретишься.

— Послезавтра смотрины.

— Да. У тебя есть права — такие же, как у всех людей.

Она покачала головой.

— Но тогда я, получается, могу встать и уйти.

— Ты все–таки не совсем понимаешь нашу систему. Ты встанешь и уйдешь — но что ты будешь есть? Как ты будешь жить? Мы не будем тебя держать, но заказчик достанет тебя из–под земли, потому что заплатил кучу денег. Знаешь, почему у нас высокий уровень доверия и почти нет преступности?