Владимир Васильев - Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017

— Я имел в виду совсем другое, — забрюзжал ксенолог. — Это было метафорическое сравнение, не следует понимать его буквально!

— Товарищи! — Полковник Каравай снова переключил на себя внимание присутствующих. — Я хочу подвести итог нашему совещанию. Мы еще долго можем тут обсуждать и то, и это, а время, замечу, не ждет: график эвакуации достаточно плотный. Что мы выяснили главное? Мажоиды прервали контакты с нами, готовятся к своему празднику или там ритуалу. Значит, все довольны, все при деле. Предлагаю выяснение нюансов, кто есть ху, оставить следующим экспедициям. Надеюсь, нет возражений?

Возражений, разумеется, не было. Только ксенолог Штерн, зло поглядывая на коллегу, попросил записать в протокол свое особое мнение по поводу интерпретации слов Кхаса. Зайцева делала вид, будто происходящее ее совершенно не касается. Остапенко чувствовал благодарность к ней за огромное облегчение: гипотеза, предложенная Ириной, многое объясняла и, самое важное, давала некую уверенность, что, хотя проект поднятия красных мажоидов до более или менее цивилизационного уровня в целом провалился, никто от этого сильно не пострадает. К сожалению, Зайцева ошиблась.

Тревожная сирена завыла, когда ее ждали меньше всего. Выматывающий тягучий звук покатился по коридорам базы, поднимая землян на ноги. В тот момент Остапенко согласовывал с Караваем список вывозимых материалов и образцов, ранжированных по сложности транспортировки. Командир экспедиции и научный руководитель посмотрели друг на друга.

— Твою ж мать! — выругался полковник.

— Может быть, пыльная буря? — предположил Остапенко, хотя и сразу догадался, внутренне холодея, что буря здесь ни при чем.

— До начала сезона еще месяц как минимум, — напомнил Каравай, подразумевая, естественно, земной месяц.

— Иногда бывают климатические флуктуации, — сказал Остапенко.

Им обоим приходилось говорить громче, чем обычно, чтобы перекричать сирену.

— Сам-то веришь, а? — поинтересовался Каравай.

Остапенко помотал головой. Полковник встал со стула, повернулся к приоткрытому сейфу, полминуты покопался в нем, после чего вытащил револьвер в ременной кобуре и подпоясался, словно ковбой из вестерна.

— Пошли, — сказал Каравай.

В радиальном коридоре они встретили начбеза Кудряшова. Тот был при карабине и кожаном бандольере, переброшенном через плечо.

— Как-то неспокойно, — сказал Кудряшов, кивком приветствуя товарищей.

— Кто запустил сирену? — спросил Каравай.

— Ее можно запустить из двух мест, — Кудряшов говорил так, словно командир и научрук этого не знали, — с центрального поста и из наблюдательного пункта на метеостанции. Грешу на Григоряна. Но сначала нужно осмотреться и прикинуть что к чему.

— Согласен, — подытожил Каравай.

Все трое направились к шлюзовой камере. В кольцевом коридоре им попался Стеблов, одетый в спецкостюм, с баллонами за спиной, в руках он держал респиратор. Археолог был бледен, руки тряслись.

— Там… — сказал он, указывая в сторону шлюза, — там… дети!

Каравай ухватил его за ткань на груди:

— Какие дети, млин? Ты в своем уме, а?

— Кхе-се-ле-ти, — с трудом выговорил Стеблов, ему почему-то не давалось это слово. — Дети мажоидов. Они просят помощи!

Остапенко почувствовал сильную тошноту, голова закружилась. Он сам не ожидал такой слабости от себя, но среагировал быстро: расставил ноги и чуть наклонился корпусом вперед. К счастью, почти сразу отпустило, и на смену отчаянию пришла волна деятельной энергии.

— Надо наружу! — заявил Остапенко и побежал к шлюзу.

Он не стал надевать спецкостюм, будучи уверенным, что помощь нужна сейчас, немедленно, поэтому нацепил первый же попавшийся в стойке респиратор с мембранной коробкой, подхватил баллон, забросил его за спину, а ремнями подвески и дыхательным шлангом занимался уже в камере, дожидаясь, когда снизится давление, что позволит открыть внешний люк.

Поспешность Остапенко в желании помочь кхеселети сыграла свою роль: он оказался снаружи первым. И сразу остановился. Были уже сумерки, тени заметно вытянулись, а ржавый грунт под ногами приобрел темно-коричневый оттенок. Небо, наоборот, совсем обесцветилось, поэтому стало больше походить на земное, каким оно бывает в непогожий вечер. Остапенко обожгло морозом, но сейчас он даже думать не мог о холоде, потому что перед шлюзом и впрямь скопились кхеселети. Их было пятеро. В возрасте двух-трех земных лет они уже почти во всем походили на половозрелого мажоида, хоть и меньших размеров — с немецкую овчарку. Главное отличие — карапакс формируется обычно годам к восьми, поэтому сейчас он выглядел не как здоровенный панцирь, под который мажоид может целиком спрятаться, а как розоватая костяная пластинка на мягкой безволосой спине.

Детеныши мажоидов тянули к Остапенко свои шестипалые ручки и повторяли на разные лады, сухо покашливая и шепелявя: «Пшомощь, пшомощь, пшомощь», а тот вдруг понял, что не узнает ни одного из них. Обучение кхеселети продолжалось весь последний год; в нем, кроме Остапенко, принимали участие ксенологи: Зайцева с большей охотой, Штерн — с меньшей. И научруку с какого-то момента стало казаться, что он различает подопечных: вон у того, например, пластинка на спине более темная по цвету, чем у остальных, почти черная, а у того кожа более гладкая, без бугров и бородавок, тот повыше, а этот совсем маленький. Он даже имена им давал: Черныш, Модник, Бугай, Мелкий и тому подобные. Но теперь все они казались на одно «лицо», словно какие-нибудь садовые улитки. И все-таки они — дети!

Остапенко собрался, вдохнул поглубже и воззвал:

— Тихо! Тихо! Тихо! Спо-кой-но! Все мол-чат, я го-во-рю.

Он всегда так поступал во время уроков с кхеселети, если терял контроль над ними. Подействовало и сейчас: общий хор затих, голосовые мешки опали.

— Что слу-чи-лось? — спросил Остапенко, тщательно по слогам выговаривая каждое слово. — Кто вас при-слал? За-чем вам нуж-на по-мощь?

Сзади с хлопком открылся люк, и рядом встали Каравай и Кудряшов: оба держали оружие на изготовку и настороженно озирались вокруг.

— Хаш шоешос шекхас кхос, — сказал один из кхеселети, находившийся ближе остальных к Остапенко. — Щетха кхаших кнельжша.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил Каравай.

— Только отдельные слова, — признался Остапенко. — Они же дети, постоянно смешивают языки. Хотя кнельжша — это нельзя, вполне по-русски. По-че-му кхаших нель-зя? — обратился он к ближайшему кхеселети.

— Накхш кнельжша кхаших, — отозвался тот. — Пшомощь, Шсаргей, пшомощь…