Наталья Лебедева - Племенной скот

Дед Сергей закурил, потому что сигарета всегда помогала ему бороться со страхом. Ему казалось, что и он тоже заражен теперь сумеречным ядом и медленно умирает, и это яд, а не ужас кусочком тающего льда притаился в его груди.

Уняв дрожь в руках, бросив взгляд на тех, кто хватал бутылки и распихивал по карманам салями и икру, дед Сергей шагнул сквозь разбитую витрину, снял с крючка прочные целлофановые пакеты, висевшие возле кассы, и пошел по рядам, где не было никого. Он аккуратно – как привык во время обычных походов по магазинам – уложил в пакеты несколько пачек соли и несколько упаковок спичек, набрал макарон и круп и, никем не замеченный, вышел из закутка, где лежали повседневные дешевые товары.

Дальше была аптека. Дед Сергей проходил ее по пути к площади, и тогда это была обычная уютная аптека, закрытая на ночь. Теперь же, с разбитой витриной, с выломанной зачем-то дверью, она казалась пещерой или куском, вынутым из тела большого дома.

Под ногами хрустели стекла, звук множился и повисал в воздухе десятками отголосков. Пахло спиртовыми настойками, от запаха кружилась голова. Дверь в служебное помещение была разбита в щепы, кто-то вздыхал там, как призрак разрушенного замка. Но деда Сергея не интересовали наркотики. Он снова взял пакет возле кассы и доверху заполнил его антибиотиками, бинтами, йодом и антисептиками, а потом направился домой. На этот раз он боялся меньше: очень быстро начал привыкать.

Город ожил во тьме. Звучали на улицах пьяные голоса, гуляли, размахивая бутылками, компании мародеров, машины ездили по тротуарам. На деда Сергея никто не обращал внимания: мародерам принадлежал весь город, все магазины, кафе и банки. Какое им было дело до одного человека?

Дед Сергей обращал на них ничуть не больше внимания, чем они на него. В руках его были тяжелые пакеты, он шел домой с продуктами и, глядя себе под ноги, сосредоточенно думал, не забыл ли взять чего-то важного. Потом вспомнил и решительно свернул во двор, к маленькому цветочному магазину, где, как он помнил, слева от входа на стенде расставлены были пакетики с семенами.

Двор был тих, и магазинчик – цел. Никто не позарился на него, пока ближе к центру была добыча пожирнее. Деду Сергею было совсем не по душе то, что приходилось делать, но он взял-таки камень, подкинул его на ладони, примериваясь, и швырнул в витрину. Та охнула звонко, по-бабски, и испуганно осела вниз. Дед шагнул в проем и принялся сгребать со стенда все подряд пакетики, надеясь, что меж цветами окажутся и семена овощей.

Потом он вернулся домой.

Домашние его сидели на узлах в прихожей, окружив единственную горящую свечу. Остальные свечи, найденные в доме, не жгли из экономии, и они лежали поверх одного из узлов. Дети притихли и, даже не думая спать, испугано жались к маме. Их карие глаза тепло блестели, отражая пляшущий огонек.

Пьяные крики во дворе усилились, все чаще и чаще звенело битое стекло.

– Что? – спросила жена, и дед понял, что она сходит с ума от беспокойства.

– Плохо, – ответил он. – Весь город без света. Мародеры. Думаю, это надолго. Оставаться нельзя. Уезжаем.

Ему поверили и не стали задавать вопросов.

Дед по-хозяйски прошелся по квартире, собрал вещи, необходимые по его мнению, но забытые женой и детьми. Он тщательно закрыл окна, вынул вилки из розеток, закрыл краны на трубах, словно собирался не бежать из дома, а уехать на пару недель в отпуск. Потом взрослые молча взвалили на спины огромные тюки, чтобы не ходить из дома к машине дважды, а дети, словно цыганята, схватили маму за края одежды.

Они немного помедлили перед тем, как открыть дверь. Остававшаяся позади квартира была уютной и тихой; за ее стенами бушевала стихия. Квартира обещала быть надежным кораблем, шептала, что не страшны ей никакие бури, но дед Сергей предпочитал твердую почву корабельной палубе. Отпирая дверь, он вздохнул, и домашние ответили ему тяжелыми вздохами. Когда все вышли, дед тщательно запер замок, хотя и не верил тому, что когда-нибудь вернется обратно. Ключ он положил в карман, чтобы потом, много лет спустя, найти его на дне огромного сундука и, повесив на веревочку, остаток жизни носить на груди. Сын председателя партийной ячейки, он так и не смог поверить в Бога, но когда было тяжело, когда не оставалось ничего, кроме надежды и веры, ключ этот помогал ему жить.

Двор был полон бедового народа. Люди семейные и тихие сидели по домам, жгли разноцветные, фигурные, припасенные для Нового года свечи и надеялись на скорое спасение.

Звенели, разбиваясь об асфальт, опустевшие бутылки, вопили сигнализацией машины; их хозяева боялись высунуть во двор нос. Кого-то тошнило в кустах, пьяный смех метался в темноте, натыкаясь на стены девятиэтажек и бесконечно множась.

Бордовый жигуленок деда Сергея стоял во дворе в ряду прочих машин. Он не вопил сигнализацией, потому что дед не включал ее, чтобы не выбегать на балкон каждый раз, когда она запищит; на нем не сидела пьяная компания – потому что машина была невзрачной и пыльной.

Узлы деловито и молча запихали в багажник; то, что не поместилось, взяли в салон на колени, так что сидеть было тесно; завернутая в скатерти и простыни одежда закрывала лица, мешала дышать и смотреть. Внучки молчали, сидели сжавшись, что было так на них не похоже, и казалось, что они стали вдруг худенькими и почти невесомыми. Заурчал мотор, фары включились осторожно, как-то не сразу, словно и машина чувствовала опасность. Узлы закрывали детям обзор, езда убаюкивала, и они уснули, привалившись к жарким бокам родителей. В машине было душно: стекла опускать боялись.

Ехали медленно и с оглядкой, уворачиваясь от автомобилей, что неслись по встречке, петляли, врезались в столбы. Из них, шатаясь, выходили водители и тут же пересаживались в другие машины.

Если на улице было пусто и тихо, а на пути попадался магазин с разбитой витриной, машину останавливали, и дед Сергей приносил еще соли, спичек, муки и крупы. Однажды, возвращаясь к своим, он остановился и стоял, покачивая головой: словно то, на что он смотрел, вызвало у него сожаление. Потом очнулся и сел за руль.

– Что? – спросила жена.

– Да так.

– Что?!

– Нет, ничего. Тащат телевизоры. Зачем?

Дед Сергей говорил отрывисто и коротко, голос его почти не выражал эмоций, но родные знали, как сильно он волнуется, слышали, как он сухо покашливает, видели скованность его движений. Чувствовали меру его страха за них.

Они приехали в деревню глубокой ночью. Старый дом встретил их сыростью и пылью, запахом волглых половиков и сквозняком из рассохшихся рам. Дед Сергей не разрешил затопить печку.