Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

Так думал он, думал, и чем больше думал, тем грустнее становился, а чем становился грустнее, тем еще злее думал, и хотелось ему выпить, как и всегда, для справедливости сказать, по вечерам хотелось. Как говорится, была бы причина, а желание всегда найдется. Федю решил он отпустить, потому что кафе напротив ресторана закрылось уже, а с собой его брать в ресторан было несолидно, поэтому он вызвал такси и, не взяв плаща с вешалки, уехал в ресторан. И было ему тоскливо, и не глядел он по сторонам.

А зря. Собирался дождь.

Шофер, дурень, с полквартала его не довез, сказал, что остановка там запрещена, а талон у него и так уже проколот. Из принципа Поликарп Осипович вдруг сдачу захотел с него заиметь, что с ним редко чрезвычайно бывало. Из принципа же, наверное, шофер не больно сдачу-то давать хотел, но дал все-таки. Пока препирались, дождь-то и начался. Да не просто дождь — ливень.

В общем, добрался Безвыкин до ресторана совершенно мокрым, прошел мимо очереди, спрятавшейся под зонтами, и плюхнулся за свой столик. Директор пришел, прибежал даже, предложил переодеться, но Поликарп Осипович сказал:

— Дай лучше водки.

И они сидели вдвоем за столиком и хлестали водку, и рассказывал Безвыкин о том, что было, и изливал горечь и злобу, что в душе его за день накипели. А Рувим Моисеевич слушал и жалостливо моргал своими черными глазами. Наконец он сказал с тихим вздохом:

— Да, Поликарп Осипович, да, мой милый. Против стихии не попрешь. Стихия, она над всем властна и никаким прогнозам не предугадать, что же будет завтра.

Безвыкин выпил еще рюмку и заплакал…

— Ну, ты дал, отец, — сказал Бьел, — ну и выдал! Ты бы еще самого Сатану приплел. Х-художник слова, ей богу.

— Сам, небось, гениальное что сотворил, — огрызнулся Краги.

— Да что сотворил, то и сотворил, я за особой красотой не гнался, мы люди простые, простодушные.

— Хватит, Бьел, — вдруг подал голос Барта. — Помолчи лучше, что языком зря трепать. Пусть теперь Аллон читает.

— Нет, ребята, пусть уж лучше Бьел, а то у меня что-то уж очень похожее получилось. Боюсь, что уж слишком наши с Краги рассказы на одну тему, как бы линейной зависимости не получилось.

— Ладно, после разберемся, читай ты, Бьел.

И Бьел начал читать свой рассказ, который назывался «Третье нашествие марсиан». Я бы на его месте был поосторожнее, хотя, конечно, к чему на его месте осторожничать, ему-то ведь некого и нечего опасаться. Так что, я полагаю, и смелости особой от него не требовалось, когда он рассказ этот писал, ведь ничем-то он не рисковал, а просто выражал то впечатление, которое создалось у него о жизни исследуемой цивилизации. Мы позволим себе не комментировать его впечатление, поскольку, кхмм, лучше тут остаться в стороне.

Было почти девять часов вечера. Петр Фомич включил телевизор и уселся в кресло напротив. День выдался утомительный — самолет задержался в Москве на четыре часа, здесь его встретил пронизывающий холодный ветер, дома никого не было, ждала только записка, что все уехали в Москву отмечать какое-то торжество у родственников и вернутся лишь шестого вечером, так что пришлось бежать в магазин… В общем, поганый денек выдался. «Сам виноват», — говорил себе Петр Фомич, — «Нечего было спешить с возвращением». Однако яичница — одно из немногих блюд, которые он умел готовить самостоятельно — и две хорошие рюмки французского коньяка вернули ему приятное расположение духа, с которым он улетал из Болгарии, и сейчас, в кресле перед телевизором, он ощущал блаженство.

Он потянулся к журнальному столику и взял лежавший на нем американский журнал — дочке приносил их какой-то знакомый — однако взгляд его привлекла книга, лежавшая чуть подальше, и он положил журнал на место и потянулся за книгой. Яркий рисунок на суперобложке чем-то привлек его внимание, хотя и непонятно было, что же, собственно говоря, было изображено. Он вгляделся в рисунок внимательней, потом заметил внизу, мелкими золотыми буквами прямо по рисунку надпись: «Живопись авангардистов». «Умеют же издавать книги, — подумал Петр Фомич. Раз авангардисты, то понятно, почему ничего непонятно».

Он раскрыл книгу и начал рассматривать иллюстрации, очень красивые иллюстрации. Правда, по большей части совершенно непонятные, но все равно очень красивые.

Хорошо было, наконец, отдохнуть от всех хлопот. Отпуск в Болгарии он провел прекрасно (спасибо Марье Трофимовне, приберегла для него месткомовскую путевку), впереди было четыре праздничных дня, да и после праздников можно было не особенно налегать на работу — слава Богу, к шестидесятилетию все отчеты должны сдать, и в конце года не придется опять залатывать Тришкин кафтан. Можно будет поездить на рыбалку и вообще на лоно природы — Тихон Иванович еще должен быть в больнице, так с его машиной затруднений не будет, если Седукова, секретаря его, пригласить. Можно будет тогда им шофера не брать.

Погруженный в такие приятные размышления, Петр Фомич медленно перелистывал страницы. Внезапно одна из картин привлекла его внимание — та же, что и на суперобложке, но с подписью: «Марсианский пейзаж». От картины веяло чем-то до боли знакомым, но Петр Фомич не мог понять, чем. «Умеют, однако, рисовать» — подумал он с некоторым удивлением и вспомнил о выставке, на открытие которой он был приглашен год назад. Тогда у него создалось такое впечатление, а кое-кто из товарищей даже высказал мнение, что открытие этой выставки было большим недосмотром. Петр Фомич уселся поудобнее, затем взглянул еще раз на «Марсианский пейзаж» и закрыл глаза. Было хорошо.

Он очнулся от дремы, когда заиграла знакомая музыка программы «Время».

«Наверное, опять Брежнев будет говорить, — подумал он. — Надо бы послушать, а то все равно потом читать придется». Он отложил книгу и стал смотреть на экран. «Хорошо, что поговорил с Андреем Аркадьевичем перед тем, как телевизор покупать, — думал Петр Фомич. — Купил бы в магазине — смотрел бы сейчас на лиловые лица». Он вспомнил, как смотрел недавно цветной телевизор у знакомых, и усмехнулся. Нет, у него вещь — это вещь. Высшего класса! Месяц на специальном стенде отлаживали. Андрей Аркадьевич сам мастера попросил.

Зато теперь и смотреть можно. Та же, вроде, модель, да не та.

Показывали торжественное заседание. Голос диктора привычными словами говорил, что на заседании выступили товарищи Брежнев, Богданов, Герек… на экране мелькали лица выступавших, президиума, сидящих в зале. Все шло как надо, как и должно быть. Наконец прозвучали слова: «С большим вниманием и интересом выслушали участники торжественного заседания речь Леонида Ильича Брежнева». И дальше началось необычное. Вместо того чтобы транслировать всю речь до конца, ограничились лишь кратким ее изложением и, сообщив, что полностью речь транслировалась в специальном дневном выпуске и будет опубликована в газете «Правда», перешли к другим сообщениям. Петр Фомич посмотрел на часы — пять минут десятого. Часы не врали — это были отличные швейцарские часы, предмет зависти его сослуживцев, противоударные, пыле-, влагозащищенные, рассчитанные на давление до пятидесяти атмосфер, которые показывали не только время и число, но и день недели и месяц, правда, на французском, что всегда сбивало Петра Фомича с толку, год, а также имели специальную шкалу — для определения скорости автомобиля, как объяснил ему один знакомый. Хоть и говорят у нас о прекрасном качестве наших часов, однако понимающие толк в вещах люди всегда предпочитают фирму — если часы, то «Омегу», если сигареты, то «Кент», если автомобиль, то «Мерседес»… Нет, часы явно не врали — пять минут десятого, а сообщение о торжественном заседании уже закончилось.