Мария Перцева - Сказочка

— Ну, Матильда, мне пора. Оставляю здесь тебя в целости и сохранности. Плети циновки и жди своего жениха. Кстати, что ты будешь делать, если он так и не приедет?

— Помру с голоду.

— Оригинально, — оценил принц. — Вот она — истинная любовь. Без милого дружка и кусок в горле застревает… Матильда, мне бы очень хотелось дослушать ту историю про разведчика. Где я тебя завтра смогу найти?

— Здесь и найдешь, — мрачно хихикнув, ответила Анфиса. — То, что от меня останется. Тут у вас, говорят, волки водятся?

— Водятся, — согласился принц. — А почему бы тебе домой не пойти?

— Куда я пойду? — плаксиво промямлила Анфиса.

И жалостливо запела:

— Разлука ты, разлука, чужая сторона…

— Сиротка, стало быть? А братья?

— Что «братья»? Фьють — и нету. Одно слово — летуны.

Вдруг, внезапно оживившись, она спросила:

— Слушай, друган, а у тебя дома ничего поесть нету?

— Да пожалуй найдется, — усмехнулся Филипп.

— Тогда, — Анфиса преданно взглянула ему в глаза, — возьми меня с собой, а?

«Как все», — понял принц, теряя едва зародившуюся надежду.

— Поехали, — согласился он, подсаживая принцессу на лошадь.

Ему не впервой было слышать подобное бесцеремонное напрашивание на совместную ночь. Под невинным предлогом, конечно же: музыку послушать, календарики посмотреть. Спасибо, что хоть здесь сохранилась непосредственность: «поесть ничего нету?»

Вскочив в седло, принц прижал дрожащую от холода принцессу к себе и тронул повод.

— Стой! Стой! — заверещала та, вырываясь.

— Что еще? — недовольно спросил Филипп, ослабляя объятья.

— Медведя забыли, — объяснила Анфиса, указывая на сидящего под деревом плюшевого гиганта. — Без него не поеду!

— Дорогая, — недоуменно возразил принц, — у меня лошадь, а не такса, втроем мы не поместимся.

— Вот и прекрасно, — заявила принцесса, — значит, ты побежишь рядом.

Всю обратную дорогу принц злился. Как она бессовестно надула его, оставляя на лице все ту же маску непонимания. Отгородившись от него этим дурацким плюшевым медведем, она лишила его всякого удовольствия от своего присутствия. Обнимать же их вместе не было никакой возможности, ибо это противоречило строению человеческого скелета. Для подобного трюка необходимы руки, которые при ходьбе болтались бы где-то на уровне лодыжек. Поэтому принцу приходилось довольствоваться видом голубого плюшевого затылка.

Уже подъезжая ко дворцу, принц вспомнил, что ездил не за чем-нибудь, а за будущей женой. И с кем же он возвращается?

«Вот и прекрасно! — ухмыльнулся он. — Посмотрим, что скажет святой отец на этот раз!»

Ворвавшись в зал, Филипп направился прямо к архиепископу.

— Ты вернулся, сын мой, — заулыбался тот.

Но, увидев рядом с принцем худую ободранную фигуру, нахмурился.

— Кого вы привели?

— Ваше высочество, — добавил принц.

— Ваше высочество, — раздраженно повторил архиепископ.

— Это моя суженая! — рявкнул Филипп. — Так, кажется, пророчила Книга Предсказаний?!

Архиепископ с изумлением смотрел на безобразную девушку и не мог вымолвить ни слова. Наконец, совладав с собой, он, не скрывая отвращения, брезгливо произнес:

— Как твое имя, дитя?

Но та, вместо того чтобы скромно потупить свои омерзительные очи, вдруг гневно сверкнула ими, и в полной тишине раздался ее глухой, хриплый голос:

— Дитя зовут ее высочество Ярославна Орибльская, законная дочь его величества Ярослава Мудрого и единственная сестра его величества Ярослава VI, ныне правящего.

— Легендарная принцесса Приморья? — возопил отец Симон, с благоговением взирая на проступившую из-под спутанных волос диадему.

— Да, забавно вышло, — пробормотал Филипп, почесывая затылок. — Будем знакомы — принц Филипп: каштановые кудри, громадные глаза, благородное лицо, а в плечах шире самого себя в два раза.

Анфиса почувствовала, как краска стыда заливает уши. Но ее смущение было недолгим. С мгновенно исказившимся от гнева лицом она тихо прошипела:

— А ноги от шеи? Забыл?

С этими словами она влепила будущему мужу звонкую затрещину, проделав это пусть не с царственным величием, но с наглостью, дозволенной лишь королям.

Свадьба была назначена через месяц — за день до коронации. И вот этот срок приближался. Все это время будущие супруги развлекались как только могли: въезжали на лошадях в театр, устраивали званые обеды на сеновалах, тамадили на крестьянских свадьбах и т. п. Делали они это без особого напряга, и скоро все королевство знало, что будущие король и королева «свои в доску». Нельзя было сказать, что со стороны принца с принцессой это был хорошо продуманный дипломатический шаг. Но результаты оказались налицо: их популярность росла с каждым днем. По деревням ходили уже целые легенды о том, как однажды в одно ясное, солнечное утро по сельской дороге проехали два всадника. Он и Она. Он был высок, широкоплеч, красив, а она — стройна, зеленоглаза и прекрасна. Конечно, в этом было зерно правды, но такое чахлое, что вот мне, например, плакать хочется. Однако народ нуждался в идеале. Зачем им знать, что, несмотря на богатырские плечи, росту в будущем короле не более пяти с половиной футов, а стройность принцессы была скорее подростковой худобой, нежели девичьим изяществом.

Шли дни, и Филипп все больше и больше сходил с ума по будущей жене. Она была страшно неуравновешенна и состояла из сплошных противоречий. Но, как ни странно, принцесса могла навязать свою волю всем, даже отцу Симону. Так, она заставила его играть с ними в «знатоков». Святому отцу досталась роль Пал Палыча, принц был Шуриком, а сама принцесса — экспертом Кибрит. И самое главное, что все прекрасно получилось. Архиепископ послушно твердил: «Да, Зиночка. Конечно, Зиночка!» А сам Филипп с глупой рожей повторял: «Я доложу генералу».

Но больше всего принца беспокоило не это. Дело было в другом. Может, это звучит смешно, но за все время их совместных путешествий и ночлегов на сеновалах у него с принцессой, кхе-кхе, как бы это сказать… ничего не было.

И при этом надо заметить, что будущая королева вовсе не страдала излишней скромностью. В любой момент она без особой стыдливости могла залезть к нему на колени и заявить, что хочет спать. Или, радостно хрюкая и обнимая за шею, часами шипеть в ухо, изображая, как «ежики целуются». Но не больше.

Однажды Филипп все-таки умудрился поцеловать ее, но тут же пожалел об этом. Она бешено отбивалась, кусаясь и царапаясь. Потом в гневе швыряла в него всем, что под руку попадется. А под конец надавала по морда́м и, обозвав «похотливым убийцей», выгнала из комнаты и заперлась на ключ.