Александр Казанцев - Ступени Нострадамуса

Пожары никто не тушил. Дым застилал улицы, и ветер гнал его поваленными на землю грозовыми тучами по пустынным мостовым, изрытым воронками от взорвавшихся снарядов и авиационных бомб. Непрерывный неистовый рев этих рвущихся «гонцов уничтожения» заглушал рев штурмующих пушек. Ушные перепонки людей готовы были лопнуть, глаза слезились, как при газовой атаке, у тех несчастных, кто по какой — либо причине перебегал из одного подвала в другой. Питьевую воду и продукты подвести возможности не было никакой. На мостовой, то здесь, то там, валялись останки сгоревших автомобилей, рискнувших передвигаться в эти странные часы.

Ядовитое чудовище, все в пузырях, превращающихся в клубы дыма, не ползло, а мчалось по изуродованным улицам.

Но самым горьким, черным, ядовитым был дым, валивший из — за ограды имперской канцелярии.

Он поднимался от костра, где в пепел превращался величайший злодей современной Европы Адольф Гитлер, увлекший за собой свою жену Еву Браун, повенчавшись с ней накануне под землей.

И погребальный костер из обломков ценной мебели имперской канцелярии разжег солдат похоронной команды, разжалованный из группенфюреров СС, фон Шпрингбах, оказавшийся двоюродным братом барона Макса фон Шренка, кто приводил в исполнение приговор фюреру генералов — заговорщиков.

И приговор этот привел в исполнение сам Гитлер, оставив на столе невнятное завещание, где содержалось требование превратить трупы его и Евы Браун в ПЕПЕЛ, а преемником своим назначить доктора Геббельса, с которым не пожелал говорить по телефону маршал Жуков и который вместе со своей женой и шестерыми детьми покончили с собой, как и вечно интриговавший с ними Гиммлер.

Педантичные офицеры бункера точно выполнили последнее желание фюрера, немало удивившись, что рядом с завещанием лежал катрен Нострадамуса, средневекового провидца, предсказанье, по которому вождь Гитлер должен быть превращен в пепел:

С присущим Гитлеру суеверием, он требовал, чтобы пророческий катрен полностью исполнился: тела его и Евы Браун, его жены, были превращены в пепел и не подверглись надругательствам врагов.

Так черный вождь превратился в черный дым, оставив такую же и память о себе.

Заведующая научным читальным залом Российской Государственной библиотеки (в прошлом имени Ленина) позвонила своей подруге, старшему научному сотруднику этой библиотеки, докторанту Московского университета Ирине Bсеволодовне Семибратовой, знатоку серебряного века и русской фантастики:

— Ирочка! Очень интересный случай! Ты ведь приятельница всего фантастического и дружишь с прошлым веком, с самим князем Одоевским, — говорила Мария Антоновна Белокурова.

— Что такое, Машенька? — заинтересовалась Семибратова.

— Тебе будет интересно! Загадочный незнакомец по имени Александр Наполеонович. А фамилия — того лучше — «НАЗОВИ». Что бы это значило?

— Да кто он такой, твой незнакомец?

— Веришь ли, прямо с иконы сошел. Высокий, белобородый и в серебристом длинном плаще ходит. И фамилия его как бы из двух французских слов состоит. Наза — аль — ви. Что в переводе…

— Носовая часть корабля Жизни — перевела Семибратова.

— По — русски звучит как бы требованием: «Назови себя», — подхватила Белокурова. — Может быть, это потомок оставшегося в России наполеоновского солдата, которого так прозвали?

— А чем еще примечателен этот пришелец?

— Именно пришелец! Как ты правильно угадала! Он берет уйму книг, газет, брошюр послереволюционного периода и прочитывает их молниеносно. Я наблюдала, как он перелистывал страницы, словно сверяя нумерацию, а все запоминал. И даже цитировал мне прочитанное.

— Ну, чуда здесь никакого нет. У нас курсы есть быстрого чтения, и люди встречаются с «фотографическим зрением», с одного взгляда запечатлевающие в мозгу целые страницы. Говорят, Сталин обладал такой способностью.

— Вот, вот! — подхватила Мария Антоновна. — Именно Сталиным он и интересуется. Все о нем перечитывает. А потом, — она почему — то снизила голос до шепота, — знаешь, какой документ он мне предъявил, чтобы оформиться в читальном зале?

— Какой же?

— Тридцатых годов! Шестидесятилетней давности. Удостоверение тогдашнего Народного комиссариата просвещения, подписанное наркомом Луначарским, где просят оказывать содействие товарищу Назови, иностранному специалисту, работающему на строительство социализма в СССР. Почему у него только эта давняя бумажка? Я даже не сразу решилась выдать ему пропуск в научный читальный зал. Два дня тянула. А теперь каюсь.

— А ты не спросила его?

— Не решилась, Ирочка, постеснялась. Он такой импозантный, словно жрец неведомого храма.

— Ну, уж теперь ты зафантазировалась!

— Высокий, былой красавец. Кавалергардом мог быть. И наверняка, если не он, то предок его в наполеоновской гвардии служил.

— Напиши фантастический рассказ. Устроим публикацию.

— Ты шутишь, а я волнуюсь. Подолгу не могу оторваться от этого странного читателя.

— Стоит ли тебе в почтенном возрасте увлекаться седобородыми иностранцами баскетбольного роста.

— А ты зайди посмотреть на него, выходца из любимых тобой фантастических романов. Разве в сто лет так работают?

Ирина Всеволодовна не выдержала и побывала в научном читальном зале.

Высокий белобородый старик с иконописным лицом произвел на нее впечатление. При ней он попросил газеты с отчетами XX партийного съезда, на котором Н.С. Хрущев разоблачал культ личности Сталина.

При ней он принес обратно кипу газет:

— Благодарствуйте во счастье за ваши ценные услуги, — сказал он, возвращая прочитанное.

Он говорил на прекрасном русском языке, но как — то своеобразно, с незнакомым мягким акцентом и музыкальным ритмом фраз.

Мария Антоновна, принимая у него громоздкие листы пожелтевших газет, почему — то заговорила с ним по — французски, а он, нисколько не удивившись, ответил ей в такой же странной ритмичной манере, как только что говорил по — русски:

— Хочу я проститься, мадам. В последний раз вас посетил.

— Но вы познакомились со всем, что хотели? — осведомилась Белокурова.

— О, да, безудержна хвала, но велико содеянное! Горжусь, что прикоснуться мог. Благодарствуйте душевно.