Френсис Шервуд - Книга сияния

— Я… я просто за корзинкой, — пролепетала Рохель.

— Да-да, возьми свою корзинку, — сердито ответил рабби Ливо. — И уходи.

Рохель схватила корзинку и выбежала из комнаты. Она еще ни разу не видела раввина таким возмущенным. Рохель определенно не сделала ничего, чтобы навредить своему народу, — ни сегодня утром, ни с момента своего рождения, ни с момента зачатия. Если теперь она лишена надежды на спасение — что же за грех она могла совершить? На какое-то время Рохель возненавидела не только саму себя, но также раввина и, раз уж на то пошло, всех на свете. «Стыдись!» — послышался у нее в голове укоряющий голос бабушки. «А мне все равно», — капризно ответила ей Рохель. Тем не менее она семь раз сплюнула, отгоняя дурной глаз, и твердо решила заняться чем-то полезным. И к тому времени как Зеев вернулся домой, Рохель уже повязала голову платком и, помешивая в горшке чечевицу, негромко напевала.

— Тебе не следует петь, жена, — сказал он. — Мимо может пройти мужчина, услышать тебя.

— Окно и дверь закрыты, муж мой.

— Тем не менее это неприлично.

— Прости меня.

Рохель понурила голову, но тот же самый жар, который она ощутила сегодня утром, вновь поднялся по ее шее и взял власть над ее языком. Вот, она оказалась способна воспрянуть духом, исполнять свои обязанности, вести себя как добрая жена. Она остригла себе волосы. И теперь готовит ужин. Что же еще от нее требуется? Еще секунда — и она или закричит, или убежит.

— Ладно, ничего, — нежно сказал Зеев. — Лучше посмотри, что я тебе купил.

И, раскрыв сетчатый мешочек, который он держал под мышкой, он показал Рохели большой кусок мяса для трапезы в Шаббат.

— Ягнятина, — объявил Зеев. — И еще, посмотри.

Он вытащил какие-то стянутые тесемками мешочки, развязал узлы и высыпал на стол их содержимое.

— Перец, — он послюнил палец, коснулся черных горошинок, затем сунул палец в рот. — Давай, попробуй. Да-да. И еще вот это попробуй, — он погрузил палец в какую-то красноватую пыль примерно того же теплого цвета, что и осенняя листва, после чего опять сунул его в рот. — Паприка из Венгрии. — Зеев возбужденно хлопнул в ладоши. — Правда, чудесно? И ягнятина. Люди еще с раннего утра выстроились в очередь к мяснику. Я тоже собирался встать в очередь, но когда оставил тебя в доме раввина и вышел оттуда, увидел Карела, он как раз ехал по нашей улице. Он говорит, что в марте к нам приедут алхимики — те самые, что сделают императора бессмертным. Ха, сказал я ему, вот будет славно, человек станет жить так же долго, как Бог. Еще Карел сказал, что император отправляется в Венецию на карнавал и что его величество так беспокоится о своем бессмертии, что не может спать. А зачем ему вообще спать, спросил я. Ему же не надо зарабатывать себе на жизнь. Так что я весь день ездил с Карелом, покупал и продавал. Знаешь, что полотняную одежду, которую ему не удается продать людям, он продает бумажной фабрике для изготовления бумаги? А старые кости, которые он собирает, идут в переплетный цех как основа клея для книг. А в конце каждого дня Карел выезжает за городские ворота к свалке, чтобы выбросить там все, что он не сумел продать. Знаешь, жена, только тогда я вспомнил про мясника. Карел погнал Освальда назад, и, как ты уже поняла, у мясника еще осталось немного ягнятины.

Тут Зеев вдруг умолк.

— Что такое? Что случилось, моя маленькая? У тебя такой грустный вид.

— Моя мать умерла родами, правда? — Рохель впервые высказала вслух этот страх.

— Ну да, твоя мать, да будет благословенна ее память, умерла при родах, — Зеев протянул руки, попытался привлечь ее к себе, но Рохель его оттолкнула.

— Мой отец изнасиловал мою мать, а потом я ее убила.

Это была ужасная мысль. Две ужасных мысли.

— Нет, Рохель, милая моя, нельзя так об этом думать. — Зеев покачал головой, глаза его увлажнились и стали совсем как у мула Освальда.

— А как еще мне об этом думать?

Рохель с трудом попыталась припомнить что-то реальное, не придуманные сцены вроде купания в голубом тазу или того, как ее мать идет по Карлову мосту под яркими лучами солнца. Сосредоточиваясь, она вызвала в своем воображении запах материнской щеки и все тело своей матери. Груди, шею, капли пота. Наконец, после того как Перл покинула их комнатушку со своим акушерским саквояжем и город снова погрузился в безмолвие, Рохель почуяла запах чего-то кислого. И еще она почувствовала, как влага пропитывает ее пеленки; эта влага растекалась по ее спине и затылку, покрывала конечности, начиная охлаждаться, пока не сделалась противной, липкой, леденящей. Рохель вспомнила, как она пробуждается в целой ванночке крови, а рядом лежит ее мертвая мать.

— Милая моя, драгоценная, здесь не твоя вина, — утешал ее муж, снова протягивая к ней руки, но Рохель даже видеть его не хотела. — Ты должна выбросить это из головы, Рохель, теперь мы одна семья.

— Ты взял меня в жены, — обвинила она его.

— Действительно, я это сделал.

Рохель с трудом добрела до кровати и тяжело опустилась на соломенный матрац. Он был привязан к раме туго натянутыми веревками, которые теперь провисали. Завтра ей придется подтянуть их при помощи рукоятки сбоку кровати. Да-да, перетянуть кровать. Утром Рохель возьмет обтекающую кровью ягнятину, славно ее приготовит, станет вращать на вертеле, не отрываясь от шитья. Ягнятина. Подтянуть кровать, поворачивать вертел с ягнятиной, шить ткань. Она — швея, которая делает прекрасные вещи, зарабатывает себе на пропитание. Рохель напомнила себе о нитях, которые мастер Гальяно принес для нового камзола императора. Роскошно-красные, совсем как паприка, того самого цвета, который она раньше видела лишь раз. Такого цвета был тот фрукт из Нового Света под названием помидор. А золотая нить была глянцево-желтоватой, совсем как старое золото. Рохель попыталась. Она попыталась вспомнить все свои обязанности, все те вещи, что поддерживали ее жизнь.

— Я не могу этого выдержать, — простонала она.

— Мы должны быть сильными, Рохель, мы с тобой должны быть сильными. — Зеев опустился на колени рядом с кроватью.

— Я все на свете ненавижу.

— Нет-нет, Рохель, Бог это запрещает. Не плачь, моя милая, не плачь, потому что, если ты будешь плакать, я тоже заплачу.

При мысли о плачущем Зееве Рохель рассмеялась.

— Ты правда стал бы плакать?

— Конечно. Даю тебе честное слово.

— Ты взял меня замуж, несмотря ни на что, — констатировала Рохель, глядя в потолок. — Как ты смог заставить себя это сделать?

— Я взял тебя замуж, — повторил Зеев. — Как же мне выпала такая награда? Быть может, Бог посмотрел на меня со звезд, увидел все мое одиночество и, проявляя бесконечную жалость, сделал меня счастливым?