Игорь Подколзин - Когда засмеется сфинкс

Обед был действительно хорош. Чувствовалось: хозяин и слуга понимают толк в блюдах, которые подавались на стол, и не жалеют денег на их приготовление.

Блаженно развалясь в креслах, они пили кофе, когда Фрэнк, поставив чашку на блюдце, спросил:

— Мистер Бартлет, можно задать вам один не совсем обычный, вернее, совсем необычный вопрос?

— Пожалуйста, мой друг. — Он тоже опустил чашку на стол и потянулся за сигарой. — Постараюсь удовлетворить вашу любознательность.

— Почему у вас нет семьи?

— Что? — Рука шефа повисла в воздухе, а брови поползли вверх.

— Почему вы холост и не обзавелись семьей? — немного смутился Грег. — Извините, если я не то спросил. Но мне казалось странным, имея все возможности, остаться одиноким бобылем.

— Отчего же, я отвечу. — Он взял сигару и обрезал кончик. — Потому что я трус.

— Вы трус? Полноте, я же слышал совсем другое. Будучи на флоте, вы получили несколько наград именно за храбрость, а начиная постигать азы сыщика, нередко попадали в очень опасные ситуации.

— Не льстите, Грег, я трус, правда, в другом плане. Не подумайте, что я боялся или боюсь женщин, мне не чужды плотские утехи, скорее даже наоборот. Но тем не менее я не стремился жениться и обзавестись семьей. Да, я боялся той непререкаемой ответственности, которая ложится на человека, на его совесть, когда он дает жизнь себе подобному. Во времена молодости мое будущее было туманным, и кем я стану после войны, не ответила бы и самая искушенная хиромантка — миллионы людей, сняв военную форму, искали место в мирной жизни. Сомнения, неуверенность и колебания. А время неумолимо текло. Когда же грядущее несколько определилось и стало вроде бы стабильным, то есть таким, когда ты уверен, что завтра не умрешь от голода и холода — я был уже относительно стар. Парадокс — то думать о семье было рано, а то поздно. А больше всего я боялся, как бы меня не прокляли мои же отпрыски за то, что они появились на свет, что я ввел их в мир и ничем не обеспечил будущее ни морально, ни материально. Вот чего опасался я, а пока размышлял, струилось время, и вернуть его назад невозможно. Сейчас мне почти семьдесят — жизнь прошла, меня вряд ли вспомнят добром, но и никто, надеюсь, не будет откровенно и злобно проклинать. Это-то я и имел в виду, когда говорил о трусости. Семья — слишком ответственно. К сожалению, сотни тысяч людей относятся к ней как к чему-то обязательному, закономерному и само собой разумеющемуся. Вот и появляются изгои, наркоманы, преступники.

— Трудно согласиться с вами, очень это мрачно, так можно дойти и до полного отрицания семьи, до опустошения планеты, — начал Фрэнк.

— А со мной и не надо соглашаться. Я же высказал субъективное мнение. Это не диспут в поисках истины. Что же касается отрицания семьи, то, давая право на семью, государство должно обеспечить его экономически и морально, иначе это фарисейство и пустой звук.

— Задумываться о том, что вы говорите, мне кажется все равно, что ежеминутно вспоминать о неизбежности смерти. Не приведет ли это к полному упадничеству и пессимизму, а как результат — к массовому психозу и самоубийству? — произнес Грег.

— Сможет, мой друг, если встать в позу стороннего наблюдателя и констататора фактов человеческой мерзости. В этом вся суть. Я мечтаю написать книгу, основанную на документах, дать анализ нравственному и моральному тупику, в котором мы очутились. Кроме того, меня интересует поведение самого человека. Вы не читали Чехова?

— Чехова?

— Да, это русский писатель.

— Извините, к сожалению, нет, но слышал о нем.

— У него есть, на мой взгляд, замечательное высказывание, дающее как бы прицел, направление деятельности на то, как сделать людей счастливыми. Смысл в следующем: в них должно быть все прекрасно: одежда, лицо, тело, мысли и душа.

— А любовь? — спросил Фрэнк.

— У человека с прекрасной душой и мыслями будет и прекрасная возвышенная любовь.

— Сомневаюсь — мне приходилось видеть изумительных людей, женатых на злющих и истеричных чудовищах.

— Я имел в виду, когда этими качествами обладают оба.

— Но это может привести к какому-то стандарту, патентованной аморфной семье.

— Вам не нравятся стандарты? — удивился Бартлет.

— В людях да.

— Мне кажется, стандарты хороши везде, но когда следуют им разумно. Стандарт — это скелет, прочный и надежный, а вот все остальное, так сказать, «человеческие слабости», придает лишь индивидуальность. Вы представляете, что такое генетика?

— Весьма смутно. Мне как-то не приходилось с этим сталкиваться. Вернее, меня подобные проблемы не волновали.

— А зря. Они должны волновать всех людей, ибо имеют к ним самое прямое отношение. Но, коротко, вот в чем суть. Наследственная информация организмов заключена в клеточном ядре, в нитевидных структурах — хромосомах. Они состоят из небольших участков — генов, каждый из которых отвечает за передачу по наследству определенного признака: цвета волос, глаз, роста, болезней и так далее. В хромосомах заключена «запись» всех признаков. Каждая клетка человека имеет 46 хромосом, или 23 пары. Правда, в половых клетках их лишь 23. Отцовские и материнские, сливаясь, образуют также 46.

Гены могут быть сильнее и слабее. Следовательно, будут превалировать или отцовские или материнские, в которые, в свою очередь, внесли определенную информационную лепту дедушкины и бабушкины, а также прочих далеких предков, вплоть до Адама и Евы. В зависимости от целого ряда причин — их очень много, в том числе даже загрязнение окружающей среды, климат и прочее — казалось бы, совершенно неожиданно могут «просыпаться» то те, то другие гены. А соответственно и появляются у людей разные признаки, в том числе и болезни, иногда весьма тяжкие. Этим и объясняется сейчас создание контроля над врожденными аномалиями со стороны медиков и генетиков. Они стараются выявить и по возможности предупредить наследственные заболевания. Врач-генетик пытается определить, насколько ребенок унаследует недуг родителей, и иногда не рекомендует супругам иметь детей.

Изучая родословные, удалось установить, например, откуда взялась гемофилия — низкая свертываемость крови — у царевича Алексея Романова, сына самодержца всея Руси Николая II. Выяснилось — виновница английская королева Виктория. Да, да, представьте себе. Гены ее клеток носили это заболевание, но как бы «дремали» — находились словно в летаргическом сне. Может быть, не было для этого каких-то определенных условий. Августейшая особа дожила до глубокой старости. А вот ее сыну Леопольду не повезло, он скончался от гемофилии молодым. Дочери королевы Алиса и Беатриче также унаследовали злосчастные гены и, как приданое, преподнесли их прусскому и испанскому принцам, за которых вышли замуж. Дочь Алисы, Александра Федоровна, стала супругой русского царя и, разумеется, матерью его сына, передав ему ген гемофилии.