Павел Когоут - Палачка
— Я не стал бы, разумеется, переводить буквально, — сказал он Доктору, — а взял бы какое-нибудь знаменитое изречение, лишь слегка перефразированное в соответствии с нашей спецификой. Например, „Сначала жить, потом философствовать!“ со словами „ведать“ и „вешать“. Связь между ними прекрасно выразилась бы в следующем изречении: PRIMUM EST DISCERE, DEINDE STRANGULARE![31] — Замечательно, — сказал Доктор, но видно было, что его мысль, словно луч радара, стремится к тем извилинам мозга, где со студенческих времен хранились клетки с запасами латыни, — в самом деле замечательно. Но не точнее ли будет модель „Что посеешь, то и пожнешь“? UT DISCERIS, ITA STRANGULARIS![32] — Чудесно, — восхитился Влк, однако и его мозг уже работал на полных оборотах, — просто чудесно! Но мне только что пришла в голову знаменитая мудрость „Хочешь мира, готовься к войне“. Слова „para bellum“, которые даже стали названием армейского пистолета, мы опустим, но тем ярче зазвучит наш девиз: SI VIS STRANGULARE, DISCE![33] — Браво! Поздравляю! — захлопал в ладоши Доктор, но тем не менее продолжал дуэль, и не из самолюбия, а потому, что привык, подобно охотничьему псу, гнаться за каждой мыслью, чтобы проблема, как он шутливо говорил, была „облаяна“ со всех сторон. — Впрочем, если уж идти по пути лапидарной афористичности, почему бы не просто a la „Разделяй и властвуй!“, то есть „Знай и вешай!“, „DISCE UT STRANGULARE!“[34]
Влк лишь покорно кивнул; ничего не оставалось, как признать — идея уникальна.
На исходе лета Доктор доложил Инвестору, что их условия приняты, и вернулся с долгожданным известием: до конца зимы они должны представить подробный план экспериментального учебного года, предложения по штатному расписанию преподавателей, по составу класса, а также смету. Поэтому сейчас, как и ежедневно, кроме воскресений, они сидели перед окном во всю стену в кафе „Спарта“ (это место они облюбовали год назад), чтобы, добровольно взвалив на свои плечи этот титанический труд, не чувствовать себя оторванными от мира. Они не обращали внимания ни на летние дожди, ни на осеннюю слякоть, ни на зимние холода; точно так же они не замечали тысячи трамваев, сотни тысяч автомобилей и миллионы лиц, мелькавших все это время перед ними в гигантском круговороте жизни. Обложившись грудами книг и конспектов, вооружившись линейкой, ластиком и разноцветными карандашами, они склонялись над толстыми листами ватмана и составляли школьную программу, которая, как они надеялись, войдет во все хрестоматии.
Персонал кафе, приняв их поначалу за преподавателей соседнего театрального училища, соответственно к ним и обращался: к Влку — пан профессор, к Шимсе — пан доцент; в штатное расписание эти должности были вписаны, скорее всего, из-за суеверности. Когда же официанты поняли, что те просиживают целыми днями за единственной чашкой кофе вовсе не от скупости, а из-за творческой одержимости, увлеченные то спором, то усердным конспектированием, они по-своему стали заботиться о них — сначала как о милых чудаках, потом как о завсегдатаях и, наконец, как о своих родственниках. Шеф-повара старались, чтобы меню не было однообразным, а иной раз официантки даже приносили им из дома какое-нибудь собственноручно приготовленное лакомство.
Благодаря железной самодисциплине они еще до начала зимы пробились сквозь мрак и туман (ведь опереться было не на что!) к общей концепции и двинулись дальше уже семимильными шагами. Это случилось, когда, поняв, что расплывчатость смертельная болезнь педагогики, они решили возводить свое здание на четырех опорах.
Первой опорой суждено было стать классическому казневедению. Этот сугубо теоретический предмет они включили в план не только потому, что за ним вырисовывалась перспектива научного института, но и из-за убежденности Влка, что без этих знаний ни один палач не может достичь ни профессионального, ни нравственного совершенства. Предполагалось, что этот предмет будет вести он. С классическим тесно увязывалось современное казневедение, которое должен был преподавать Шимса, — дисциплина тоже в основном теоретическая: изучение современных, практикуемых в других регионах Акций послужило бы солидной базой для тех учеников, которых они, как мечтал Доктор, станут готовить в рамках культурных договоров для работы за рубежом. Двумя основными дисциплинами должны стать повешение и пытки. Здесь ученикам предстояло пройти всестороннюю подготовку, чтобы они могли выполнить любой социальный заказ. Повешение собирался вести Влк, имевший больший опыт. О пытках, как ни странно, первым заговорил Шимса. Было решено, что для повышения качества обучения Шимса прочитает в курсе Влка „пыточное право“, а Влк в курсе Шимсы „странгуляцию“ — словом, каждый свой излюбленный предмет.
Днем 31 декабря появился на свет „Полный (годовой) учебный план-конспект“. На таблицах в перекрестьях сроков и учебных предметов, как на рентгене, вырисовался идейный костяк проекта. Специалисту с первого взгляда стало бы ясно, что, несмотря на отвращение Влка к эллинской культуре (для заплечного мастерства то было смутное время), проект зиждется на идеалах калокагатии, ставя целью достижение гармонии души и тела. Влк решил бросить вызов узколобой кастовости, которая, по всей видимости, в прошлом была характерна для цеха палачей, поскольку закрывала туда вход любителям; однако позднее именно кастовость стала последним оплотом консерваторов: ведь наиболее рьяно на образованных исполнителей нового типа готовы были ополчиться неумехи, которые и шею-то толком свернуть не могли. Влк, а вместе с ним и Шимса хотели внушить ученикам, что знание наизусть трилогии фон Рейтинга („Die Strafe“, „Henkersmahlzeit“.
„Der Gangster“) им не поможет, пока они нe научатся вешать, как орехи щелкать, и наоборот — при прочих равных условиях более высокую оценку по повешению и, следовательно, лучшее распределение получит тот, кто знает трилогию фон Гентинга, как таблицу умножения. Для того чтобы нарастить на костяк учебного процесса нервную и пищеварительную системы и превратить училище в живой организм, к четырем основным предметам было добавлено восемь дополнительных.
Над годовым планом пришлось помучиться больше всего, но в результате он вышел короче остальных. Наиболее трудоемкими оказались десять „месячных учебных план-конспектов“; они взялись за них сразу же после Нового года, когда времени оставалось в обрез. Туг уже недостаточно было в квадратик на пересечении граф „МАРТ“ и „КЛАССИЧЕСКОЕ КАЗНЕВЕДЕНИЕ“ вписать „СПЕЦОБРАБОТКА II — ЭКЗОТИКА“: требовалось разделить этот квадратик как минимум на четыре блока, чтобы планировать далее по неделям. Предстояло решить, что изучать в разделе „экзотика“: культурные традиции других регионов или специфику слаборазвитых стран.