Виктор Беньковский - Анахрон (полное издание)

— Похоже, это зонд–передатчик, — пробормотал Сигизмунд.

Вамба глянул на Сигизмунда и кивнул.

— Йаа, Сигисмундс, убилстайна.

Солнце уже на зиму повернуло, а Сегерих все сам не свой. В поле трудится, а нет–нет, да на убилстайну взгляд бросит.

Толковали старейшины промеж собой, как с убилстайной быть. К убилстайне ходили. Но молчал убилстайна.

Хотели к жрецам в капище послать и в бург к военному вождю. Вот бы приехал Лиутар, сын Эрзариха, и решил, что делать. И с Лантхильдой бы что–нибудь присоветовал: убить ли ее, как многие в селе предлагали, или же в капище отвести, посвятив божеству Сигисмундсу, от которого понесла…

Вавила подхватил — невмоготу, видать, было слушать, как Вамба рассказывает, слова вставить не дает.

…Мы–то сперва как думали? (Это Вавила зачастил.) Думали Лантхильду–то на месте порешить. Мало ли кто под видом дочери Валамира в село явился. А после так соображать начали. Божество, что Лантхильду схитило, по всему видать, незлое. Плодородное. Вот и девка вернулась непраздная. И одета хорошо. На носу стекла как глаза вторые. Все перепробовали. Чудно сквозь них смотреть. Она говорит — ей так лучше видно. И то заметно, не такая неловкая стала.

Но тут хуз у соседа сгорел. И Лантхильда сидит какая–то хмурая, будто сглазили ее. И народ в селе болеть вдруг начал через одного. Хворь вредная, дети — те особенно сильно болели. А раб один так и вовсе помер. Тут уж всем ясно стало, точно — несчастье баба принесла, того и гляди урожая лишимся. Решили Лантхильду, дочь Валамира, в землю зарыть — и зло вместе с нею истребить.

И уже совсем к Лантхильде с этим подступились, как вдруг ты, Сигисмундс, в овраге появляешься! Ростом был поначалу мал, а ликом грозен. И ногтями себя за горло в священной ярости терзал. Затем вдруг ростом увеличился безмерно, до небес возрос, изогнулся радугой, за край земли уйдя. И разными цветами переливаться стал. Все на землю попадали в страхе и изумлении. А ты, Сигисмундс, опять уменьшился, голову из–за леса выпростал, ликом подобрел и руками нас зазывать стал к себе…

Вавила сделал несколько приглашающих жестов, показывая, как именно Сигизмунд «зазывал».

Вамба хмыкнул. Заговорил опять.

…А после того вскоре земля начала трястись. Край оврага ополз, и убилстайна из земли вышел. — Вамба посмотрел на Сигизмунда виновато. — Мы бы раньше к тебе пришли, ждать бы не заставили, но не знали — как. Ибо мнится нам: чудесные то пути, богам лишь ведомые, — Вамба с чувством взял Сигизмунда за руку. — Не думай, мы после твоего заступничества Лантхильду пальцем не трогали. Под богами ее посадили. Она под богами сидела, лучший кусок ела и спесью исходила. Вавила, понятно, уж и времена те позабыл, когда сватался к ней. Не вавилиного полета птица стала наша Лантхильда! Аттила ею гордился. Вот, мол, какую дщерь выпестовал!

— Погоди с дщерью, — остановил Сигизмунд. — Лиутар–то что? Сюда придет?

У Сигизмунда от всех этих «убилстайнов» и лиутаров ум за разум заходил.

Вамба остановил нетерпеливого «родовича». Мол, погоди, не спеши. По порядку надобно излагать. Не скакать речью туда–сюда, подобно блохе.

…У нас в селе, после столь великих чудес — и ты, Сигисмундс, появился, и убилстайна страшный вылез — опять судить–рядить начали. И решили Лиутара призвать. Пусть разбирается…

Тут Вамба криво усмехнулся. Не без насмешки заметил, что к вождю Вавилу послали — как самого бездельного в селе.

Но известно всем и каждому, что скудоумен Вавила и двух слов сплести, как надлежит, не умеет. Не внял речам вавилиным Лиутар, сын Эрзариха, и лишь посмеялся. И вся дружина изрядно повеселилась, ибо так выходило, что желал Валамир, сын Гундамира, позор дочери своей скрыть и для того затеял самого военного вождя в сообщники и потатчики привлечь. А не умея измыслить чего–либо достойного, звал Валамир вождя и дружину страшиться простого булыжника и брюхатости дочери своей. Дескать, вместо того, чтобы булыжник сей с поля убрать, в слабомыслии своем Валамир, сын Гундамира, камня простого испугался и все село трястись от страха заставил. И смеялся Лиутар, а после страшно гневался и печалился над участью своей: о, Эрзарих, какая доля выпала сыну твоему — о благе народа печься, имея вместо опоры трусов и недоумков.

Так навлек позор на род валамиров скудоумный Вавила, а после винился и каялся.

В этом месте рассказа Вамбы Вавила встал и, хлопнув дверью, вышел. Осмотрительный скалкс, поразмыслив над случившемся, последовал за господином. В соседней комнате почти сразу забубнили голоса. Вавила что–то гневное говорил, скалкс поддакивал. И даже подзуживал, вроде. Скотина.

— Что это они, Морж? — спросила Аська.

— Вандалы, — пояснил Сигизмунд.

Вамба, судя по всему, был доволен. Речь его стала еще более доверительной.

…Ну вот, значит, Сегерих–то все ходил и смотрел на убилстайну. На третий же день после того, как Валамир никчемного Вавилу палками со двора гнал, сел Сегерих в хузе своем и сидеть стал. Думать–печалиться. Даже когда виру Валамиру присуждали за то, что Вавилу–воина палками гнал, не пошел Сегерих на тинг. Сидел и мучил себя — размышлял тяжко.

Истинно говорю тебе, Сигисмундс, поверь мне, так оно было. Иду, бывало, и вижу: Сегерих поутру корову выгоняет — а сам думает. И днем в поле работает

— думает. У него лицо особенное, когда он думает. А к убилстайне ходить перестал.

И вот как–то раз в лютую непогоду, устав от дум, сорвался Сегерих с места и в бург поехал, к Лиутару. О чем с Лиутаром толковал — неведомо, но прислушался к речам Сегериха Лиутар–рикс.

А Лиутара в ту пору своя печаль грызла. Она всех нас грызет — для того и нужна нам бронетехника, чтобы от печали той оборониться. На полдень от нас племя появилось неспокойное. Неведомое племя. Говорили в бурге, дескать, с земель племя это кто–то сильный согнал. И вот ходит оно, где осесть ему — ищет. Оттого и мучили всех в бурге предчувствия войны большой. И из капища от жрецов вести неутешительные. Уста всех богов о Радагайсе говорят, кровавом и страшном. Мол, идет, идет Радагайс!

Последние слова Вамба произнес с трагическим подвывом. И глаза сделал страшные.

— Что за Радагайс? — спросил Сигизмунд. — Пугалка такая?

— Да нет, — сказала Вика, — не пугалка. Был такой страшненький товарищ. Кровушки попускал. Кстати, теперь я могу вам сказать, из какого года они прибыли.

— Из какого?

— Около четырехсотого.

— Нашей эры?

— Нашей.

— А с чего ты взяла?

— Радагайс. Не помню точно, в каком году, но где–то в самом начале пятого века откуда–то с севера на Римскую империю упал некто по имени Радагайс. Или Радагаст.