В. Галечьян - Четвертый Рим

— На что в таком случае способны вы!

Среди присутствующих пронесся согласный вздох облегчения и одобрения, оставивший тем не менее совершенно безучастным отца Климента.

— Продолжай пользоваться мыслями Великого Старца как оружием в постижении бытия, а не творить из него идола, — заметил он.

Китаец лишь захихикал в ответ и, хитро улыбаясь, спросил: — Отгадай загадку: «Дао рождает одно, одно рождает два, два рождают три, а три рождают все существа». Для тебя это — просто считалочка. Хи-хи-хи! — считалочка… Поскачи в классики. — Тут китаец захохотал еще веселее, стал подпрыгивать на месте, хлопая руками себя по бокам. — Считалочка! — Ох, уморил… Не могу удержаться. — Внезапно лицо его стало невероятно серьезным, он резко остановился и вперился взглядом в Климента. — На самом деле это великая мудрость, доступная китайцам. Она значит: «Все существа носят в себе инь и ян, наполнены ци и образуют гармонию». Впрочем, ты не китаец. Не китаец? — спросил отца Климента Ван, подозрительно осмотрел его и, удостоверившись в совершенно европейском виде священника, удовлетворенно заключил: — Нет, никакой ты не китаец. А раз не китаец, так ничего не понял в отгадке, — и он вновь весело залился смехом, но тут же стал серьезным. — Ну ладно. Перевожу специально для тебя. «Одно» — это первозданный космос, когда темное и светлое начала еще не разделились; под «два», как известно любому китайцу, понимается разделение космического хаоса и появление света и тьмы, а под «три» имеется в виду темное начало, светлое начало и гармония. Понял? — И вновь продолжил, не дожидаясь ответа: — Отгадочка-то получилась такая: «Все сущее носит в себе темное и светлое начала, испускает жизненную силу и создает гармонию», — сообщив разгадку, Ван стал потирать руки и весело подмигивать отцу Клименту. — Я и другие загадки знаю, — шепнул он заговорщически священнику, — слушай, — и наклонился к уху, но тут заметил на полу отшлифованный временем осколок бутылочного стекла и бросился на него всем телом, схватил и, пряча в сомкнутых ладонях, запричитал: — Пятицветная жемчужина, источник солнечной энергии, проглочу ее и буду рожден в Китае.

Отец Климент склонился над Ваном, тепло проповедуя ему: — Делай ты что-нибудь или занимайся недеянием, Небу наплевать, и в этом оно может служить примером. Нужно сделать свое сердце предельно беспристрастным, твердо сохранять покой, и тогда все вещи будут изменяться сами собой, и останется лишь созерцать их возвращение к своему началу. Возвращение к началу принесет покой, а покой возвратит к сущности. Возвращение к сущности принесет постоянство. Знание постоянства дает достижение ясности, а незнание постоянства приводит к беспорядку и в результате к злу. Знающий постоянство становится совершенным; тот, кто достиг совершенства, становится справедливым; тот, кто обрел справедливость, становится мудрым. Тот, кто становится мудрым, следует небу. Тот, кто следует небу, следует дао. Тот, кто следует дао, вечен и до конца жизни не будет подвергаться опасности. Так ты спасешь себя.

— Я верю тебе, возьми! — протянул Ван «жемчужину» отцу Клименту.

К беседующим подошел бурят в потерявшем цвет стеганом халате на ватной подкладке, в сапогах, сильно смахивающих на валенки с галошами, и меховой шапке с коническим верхом. Он крутил ручную молитвенную мельницу в виде бочонка размером с колесо детской коляски. Буддист непрестанно гнусавил, безуспешно побуждая христиан к молитве Просветленному, и столь же неприятно, в такт его шагам позвякивали колокольчики, подвязанные на бочонке. Проходя мимо отца Климента и китайца, буддист перешел на родной русский:

Наклонившись над китайцем, буддист ущипнул его за волосы на груди.

— Как из всех тканых одежд волосяная самая худшая, так из всех учений учение Макхалли есть наихудшее, — объявил он Вану и проследовал дальше.

— У меня тоже припасена для тебя загадка, — улыбнулся отец Климент Вану.

— Спрашивай, учитель, — запахиваясь в тулуп почтительно ответил китаец.

— Объясни мне смысл изречения: «Пустота в ущелье не умирает, и это считается источником рождения всего сущего».

— Ущелье, будучи пустым, имеет форму, в то время как пустота в ущелье не имеет формы, — радостно выпалил Ван.

— Вернись в Лао Цзы, — раздраженно оборвал китайца Климент.

Вначале Ван весь как-то съежился, словно попытался исчезнуть, но тут же стал расти прямо на глазах. Его очи загорелись, на устах появилась хитрая улыбка, и он одобрительно хлопнул отца Климента по плечу.

— Сегодня я первый и единственный раз в земной истории продемонстрировал коридор между Вселенной и вневселенским бытием, а ты не узрел его.

Тут Ван оглушительно захохотал, а отец Климент очень серьезно продолжал пытать его о вневселенском коридоре и его обитателе. Почерневший от напряжения Ван лишь тяжело глотал воздух, тщетно пытаясь прорезать воображением космическую пустоту, пока изо рта его не пошла пена, а сам он не забился в конвульсиях на полу. Отец Климент бросился к китайцу, но тут грянул хор. Христиане обратились к Всевышнему с псалмом.

На восточной стене, под самым потолком церкви вдруг появилось светлое пятно, размером с ладонь. Первым его заметил бурят и, восторженно превознося Будду, принялся отбивать поклоны. Пораженные его поведением, поющие невольно подняли головы и, заметив чудесное явление, запели громче. Внезапно вся церквушка озарилась светом и православные бросились на колени, восхваляя Иисуса. Не обращая внимания на христиан, бурят продолжал отбивать поклоны, клянясь, что не остановится, пока не узрит Будду. И словно отвечая его мольбам, на восточной стене на месте светлого пятна появилась тень, напоминающая человеческую. Бурят сразу признал в ней Просветленного, его черные волосы, желтовато-красные тело и платье.

Китайцу Вану привидился на стене он сам. Оседлав черного быка, он следил за безостановочным движением реки. Восхищенный небывалой картиной, Ван поднялся с пола и потянулся к изображению. Отец Климент слегка осадил не в меру самовлюбленного китайца. Священник испытывал даже большее возбуждение, чем другие, но его мистерия только начиналась.