Александр Геров - Беспокойное сознание

День тянулся за днем. Были периоды, когда на меня накатывала жажда трудиться. На сей несовершенной земле труд все еще дарил величайшее счастье. Замостить улицы, выточить на станке деталь, приколотить доски к забору, построить бальнеосанаторий, бороздить на тракторе бескрайние поля — все это означало менять облик мира, создавать духовные ценности. Обуянный страстью к труду, я работал токарем на заводе, проползал сотни метров по рудничным забоям шириной в полметра и высотой в тридцать сантиметров, шуровал топку локомотива, дробил щебенку, выстроил новую голубятню, поправил забор вокруг нашего двора. Великую радость, великое спокойствие и смысл нес в себе труд. Не было на свете ничего его слаще.

В одни прекрасный день я сказал жене:

— Может, и не видать нам больше счастья, но покой у нас будет.

— Это как знать, — ответила она. — Думаю, счастье вечно живо.

О, нет! Куда там. Оно было вполне смертным. Но жена верила в счастье и хотела его удержать. Как-то она мне шепнула:

— У нас опять будет ребенок!

— Ни в коем случае! — в испуге воскликнул я, — Этого нельзя допустить, Татьяна! Давай жить только вдвоем до глубокой старости, в таком же покое, как птицы, коровы, буйные жеребята. Зачем обрекать новое существо на страдание, знакомое единственно человеку? А потом, это опасный путь. Если на него вступят все, настанет день, когда земной шар окажется перенаселенным, его население не сможет прокормиться, разразятся глобальные катаклизмы.

— Один ребенок к перенаселению не приведет, — сказала Татьяна.

— Прошу тебя, не надо. Мне очень страшно. Рождение равно смерти! Так говорил один мой учитель в гимназии. Что со мной станется, если я и тебя потеряю? Страшнее этого ничего не вообразишь.

— Не может же не быть конца несчастьям! — сказала моя жена.

Увы, несчастье могло быть и бесконечным, как может быть бесконечным счастье! Но она пока этого не знала.

Всю ночь я кружил у поликлиники. Мне мерещился плач новорожденных. Я чуял, как легкими шагами по больничным коридорам несется тревога, торжественная и роковая. За освещенными окнами электрические лампы блистали подобно далеким звездам, только сильнее.

При первых лучах рассвета я позвонил у дверей.

— Родила ли моя жена?

— Войдите! — сказала врач, белая, как ангел. — Сядьте на этот стул. Вы курите?

— Курю.

— Тогда закурите.

Я закурил.

— Ваша жена умерла во время родов, — сказала врач, и мне привиделось, что она улыбнулась, как Мона Лиза.

Встаю со стула и выхожу. Реденький молочный туман полнил улицы — он не давал мысли улететь в космическое пространство. Вокруг был город домов с неясными контурами, медленно наплывающих теней троллейбусов и куда-то бредущих пешеходов-призраков. И зачем то — может, по делу. Дела, жизнь, чаяния, радости, страдания — все было мертво. Сердце мое было мертво. Остался в нем лишь холодный пепел.

С таким сердцем я жил около десяти лет. Как мне порой хотелось только увидеть жену, только услышать ее голос, взглянуть на ее походку! И какая же тогда накатывала тоска. Хоть какого-то свидетельства ее жизни — больше мне ничего не было нужно. Я ложился на кровать и плакал. Мои слезы не были бурными — видно, обладали целебными свойствами. Они долго катились, катились и наконец иссякали. Тогда окружающие предметы снова лезли в глаза: портреты жены, дочери, матери, пепельница, чернильница, книжные полки. Все реальные, а потому и столь страшные вещи. Я бывал среди людей, ходил, смотрел; и удивлялся, почему же все мертво. Как же так? Люди воображали, что разговаривают, смеются, назначают свидания, едят в ресторане, ходят в кино. Совершенно очевидно, что это лишь неосознанная ими иллюзия. Да и как иначе, раз для меня все это в прошлом? А ведь я ничем от них не отличался — те же органы, тот же мозг, то же воспитание.

Время от времени я покупал бутылку ракии,[10] возвращался домой и принимался пить. Мозг сам, без участия воли, начинал сочинять стихотворения. Иногда они были печальны, и я снова, хоть и пьяный, обливался слезами. Иногда они были бессмысленно смешными, и тогда, хоть я и потерял навсегда самых дорогих мне людей, я хохотал до изнеможения, как сумасшедший, так, что сотрясалась диафрагма.

Коллеги писатели старались утешить меня, но я над ними желчно издевался и гнал прочь. Даже нарочно говорил алогично. Например, кто-нибудь из них меня успокаивал:

— Все это временно, ты наверняка снова будешь писать стихи, они, я уверен, даже станут еще лучше.

Глядя в глаза собеседнику, я отвечал:

— Да, весенние дожди полезны для посевов.

В результате он спешил распрощаться и отойти.

Однако ничто: ни ракия, ни ирония, ни желчь, ни злоба не могли заполнить страшную пустоту, невероятное одиночество, в которых я терялся, как пылинка в бесконечной вселенной. Лишь смерти было дано поставить все на свои места, но у меня уже не хватало сил за нее бороться. Приходилось ждать — смерть ведь капризна и своевольна. Вот я и ждал. Встречая на улице пятилетних малышей, я в тысячную долю секунды прозревал всю их судьбу, видел их на любом этапе жизни, знал все, что им предстояло пережить; в тот же миг они умирали. Умирали сотнями и тысячами, но, тем не менее, были счастливы. У жизни не было конца, ни у чего не было конца, вот и смерть моя медлила. Приходилось влачить существование как тяжкий крест, и я безропотно его нес.

Умер кот. Голуби разлетелись. Белая голубка по имени Баттерфляй задержалась дольше других. Она кружила у меня над головой, опускалась мне на руки, ожидая, что я назову ее по имени, дам ей пшеничного зерна. Но и Баттерфляй оставляла меня равнодушным, так что в конце концов она куда-то запропастилась. Что ж, ее право. Я потом страдал из-за ее исчезновения, а также от сознания своего бессердечия, но себя не корил.

Долго я носил в груди порожнее сердце — почти до тех пор, пока мне не исполнилось пятьдесят. Я сам стирал, сам покупал все, что нужно, хотя мне не было нужно ничего. Меня приглашали на литературные чтения, на встречи с читателями, но пойти туда я был не в силах. Эти люди воображали, что я — живой человек. Сердиться за это на них я не мог, но и помочь им тоже.

Ожил я совершенно случайно, благодаря блистающему метеору, пронесшемуся сквозь мое сознание. В одной местной газете я наткнулся на следующие слова: «Возможность создания искусственных живых существ — самая смелая гипотеза в истории человечества». Благодаря этой простой, ничем не примечательной фразе я тут же оказался на такой головокружительной высоте, что солнце опалило меня с головы до ног. Вернувшись на землю, я был уже другим человеком.