Эллен Датлоу - Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези

Джин открывает глаза. Кэрен ровно дышит рядом, она спит. Он осторожно выбирается из постели и бесцельно слоняется в пижаме по дому. Они не мертвы, старается он убедить сам себя. Останавливается возле холодильника и пьет молоко прямо из бумажного пакета. Это старый прием, еще из тех времен, когда он выходил из запоя и вкус молока слегка уменьшал тягу к алкоголю. Но сейчас это не помогает. Сон, видение страшно его испугало. Он садится на диван, в накинутой на плечи парке, уставившись в телевизор. Идет какая-то научная передача — ученая дама исследует мумию. Мумию ребенка. Это череп, но не совсем гладкий — кусочек кожи над глазницами неплохо сохранился с древних времен. Губы оттянуты, и видны маленькие, неровные, как у грызуна, зубки. Глядя на экран, он опять не может не думать о Ди Джее и быстро, по своей обычной привычке, оборачивается через плечо.

Глен Хиршберг рос в Детройте и Сан-Диего. Получил степень бакалавра в Колумбийском университете. Первые студенческие годы проводил преимущественно в Театре-80 на площади Святого Марка и в боулинг-центре Барнард-колледжа. Потом переехал в Монтану, защитил магистерскую диссертацию, женился. Еще он жил в Гэлуэе, Ирландия, Сиэтле и Лос-Анджелесе. Преподавал и все это время не прекращал писать. Первый роман Хиршберга, «Дети снеговика» (Snowman's Children), был опубликован в 2002 году.

Большинство его историй о привидениях первоначально возникли как страшилки для студентов на Хэллоуин. Оформленные в виде литературных произведений, они появлялись в SCI FICTION и во множестве сборников, включая «Shadows and Silence», «Trampoline», «Dark Tenors 6», откуда перекочевали в «The Year's Best Fantasy and Honor» и «Best New Horror». Сборник «Два Сэма» («The Two Sams»), куда вошли и «Пляшущие человечки», впервые вышел в 2003 году.

После полудня мы побывали на Старом еврейском кладбище, там, где зеленый свет пробивается сквозь листву и косо ложится на могильные плиты. Я боялся, что ребята умаялись. Двухнедельный маршрут в память о Холокосте, организованный мной, привел нас и на поле Цеппелина в Нюрнберге, где проволока, протянутая у земли, скользила в сухой ломкой траве, и на Бебельплатц в Восточном Берлине, где призраки сожженных книг шелестели страницами белых крыльев. Мы проводили бессонные ночи в поездах, шедших на восток, в Аушвиц и Буркенау, а наутро — устало брели через поля смерти, отмеченные памятниками и табличками. Все семеро третьекурсников колледжа, вверенные моей опеке, были абсолютно измотаны.

Со своего места на скамье, стоящей у дорожки, извивавшейся между надгробий и возвращавшейся к улице Йозефова, я наблюдал, как шестеро из моих подопечных беззаботно болтают около последнего пристанища рабби Лёва. Я рассказывал им историю этого раввина и легенду о глиняном человеке, которого он создал и потом оживил. Теперь их ладони ощупывали надгробие. Ребята на ощупь разбирали буквы иврита, которые не могли прочесть, и, посмеиваясь, бубнили «Эмет» — слово, которому я научил их. Прах оставался безучастным к их заклинаниям. Как-то я сказал им, что «Вечный Жид» не может взять на себя бремя работы, потому что его сущностной характеристикой является скитание и одиночество, и с тех пор они стали именовать нашу маленькую группу «Коленом Израилевым».

Думаю, есть учителя, которым нравится, когда студенты принимают их за своего, особенно летом, вдали от дома, колледжа, телевидения и знакомого языка. Но я никогда таким не был.

Впрочем, в этом я оказался не одинок. Неподалеку от себя я заметил притаившуюся Пенни Беррн, самую тихую участницу нашей группы и единственную не еврейку, внимательно глядевшую на деревья своими полуприкрытыми равнодушными глазами, сложив ненакрашенные губы в подобие улыбки. Ее каштановые волосы были плотно затянуты на затылке безупречным «хвостиком». Заметив, что я смотрю на нее, она отошла в сторону. Не то чтобы я недолюбливал Пенни, но она часто задавала неуместные вопросы и заставляла меня нервничать по причине, которую я не мог объяснить.

— Слушайте, мистер Гадэзский, — натренированно и безукоризненно произнесла она. Она заставила меня научить ее правильно произносить мою фамилию, проговаривая вместе утрированные согласные так, чтобы они сливались воедино на славянский лад, — а что это за камни?

Она указала на мелкие серые камешки, выложенные поверх нескольких близлежащих надгробий. Те, что лежали на ближайшей к нам плите, поблескивали в теплом зеленом свете, точно маленькие глазки.

— В память, — ответил я.

Решил было отодвинуться, чтобы освободить ей место на скамье, но понял, что от этого мы оба лишь почувствуем себя еще более неловко.

— А почему не цветы? — удивилась Пенни.

Я сидел неподвижно, прислушиваясь к шуму Праги за каменной стеной, окружавшей кладбище.

— Евреи приносят камни.

Несколькими минутами позже, догадавшись, что я ничего не собираюсь добавлять, Пенни удалилась следом за остальными членами «Колена Израилева». Я проводил ее взглядом и позволил себе еще несколько умиротворенных мгновении. «Наверное, пора собираться», — подумал я. Сегодня нам еще оставалось посмотреть на астрономические часы, сходить на вечернее представление в кукольном театре и утром самолетом отправиться домой, в Кливленд. Ребята устали, они не возражали подольше задержаться здесь. Семь лет подряд я вывозил учащихся в такую своеобразную познавательную поездку.

— Потому что ничего веселее вам в голову не пришло, — весело сообщил мне один из них как-то вечером на прошлой неделе. Потом он сказал: — О боже, я же просто пошутил, мистер Джи.

И я успокоил его, подтвердив, что всегда понимаю шутки, просто порой «делаю вид».

— Что правда, то правда, — согласился он и вернулся к своим спутникам.

И теперь, потерев ладонью короткий ежик волос на голове, я встал и моргнул, когда у меня перед глазами вновь всплыла моя польская фамилия, выглядевшая точно так же, как та, что была выгравирована среди прочих имен на стене синагоги Пинкас, которую мы посетили сегодня утром. Земля поплыла под моими ногами, могильные камни скользнули в траву, я зашатался и тяжело осел.

Когда я поднял голову и открыл глаза, «израильтяне» сгрудились вокруг меня — рой повернутых назад бейсбольных кепок, загорелых ног и символов фирмы «Найк».

— Я в порядке, — быстро сказал я, встал и, к своему облегчению, обнаружил, что действительно хорошо себя чувствую. Я понятия не имел, что со мной только что произошло. — Оступился.