Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

Мы приходим к той же сложной системе, в которой на информацию накладывается шум, и которая, начиная с некоторого уровня сложности, становится неустойчивой.

— По вашему выходит, что прогресс, как мы его обычно понимаем, приводит к повышению неустойчивости. И только?

— Именно так, — редактор вздохнул. — Именно так. И чтобы поддержать общество в жизнеспособном состоянии чтобы оно не развалилось — ибо развал в любом случае несет с собой лишь несчастье — приходится за каждое увеличение степени его внутренней организации платить ограничением личной свободы. За каждое.

Они немного помолчали. Вертэй переменил позу, вытянул ноги, выпрямился.

— Ну что ж, — сказал он, — аргументация у вас достаточно серьезная. По крайней мере, мне сейчас нечего возразить, хотя возражения, разумеется, найдутся. Но вернемся все-таки к делу. Вы предложили мне работать у вас, но так и не объяснили толком, чем вызвано такое предложение. Я понимаю, что все, что вы сейчас говорили — неспроста, но хотелось бы услышать более конкретные аргументы.

— В общем-то, я к тому и шел. Я изложил свои взгляды на человеческое общество, и ты, конечно, не обязан с ними соглашаться. Хотя, как сам же сейчас сказал, не можешь сразу выдвинуть серьезные возражения. Так вот, из всего, что я изложил, я делаю вывод — во все времена пророки, те, кто стремился изменить человеческое общество, вели его не в том направлении.

Они, как бы это выразить… ну, в общем, считали и считают, что счастье человеческое — а именно счастье всегда и везде было конечной целью — что это счастье для каждого отдельного человека достижимо в счастливом обществе. То есть они считали, что надо построить правильное — а значит, счастливое — общество — и все люди будут счастливыми. Но ведь правильное-то общество в принципе существовать не может, общество, по определению, неправильно, всякое общество, чтобы существовать, чтобы выжить, должно подавлять своих членов, а значит не путь к счастливому обществу есть путь к человеческому счастью. И все без исключения пророки, звавшие людей за собой, счастья людям не принесли. Если люди и бывали счастливы, то независимо от пророков, а значит, и вопреки им. Вот ты, член очередного общества, призванного всех осчастливить, ты можешь назвать себя счастливым?

— Да нет, конечно, — ответил Вертэй. — Но не во мне же дело. Я же не могу судить обо всех. И я знаю, что есть все-таки много счастливых людей. И потом, на моем месте какой-нибудь бедняк из средневековья был бы счастлив — тепло, сытно, относительно безопасно. Так что все-таки пророки чего-то добились.

— Так ведь в том-то и дело, что каждый существует в своем обществе со своими понятиями о счастье, и тот человек, которого новое общество порождает, имеет уже другие критерии счастья, которые это общество удовлетворить не в силах. Так стоит ли порождать всякий раз это новое общество, которое все равно не сможет осчастливить своих членов?

— А что такое счастье? Существует ли оно вообще? Может быть, как бы мы ни старались, счастье всегда будет либо впереди, либо позади, всегда будет лишь моментом, не более того, к которому можно стремиться, но который, будучи достигнут, тут же остается в прошлом.

— Тем более, тем более. Стоит ли повергать человечество в бездну несчастья — а уж несчастье-то мы можем определить всегда, оно не есть некий исчезающий момент — стоит ли повергать его в эту бездну лишь затем, чтобы по-новому попытаться приблизиться к призрачному счастью? Которого, может быть, и вообще не существует в природе. Не лучше ли принять все так, как оно есть и попытаться дать человеку возможность жить счастливо сейчас, в рамках того общества, того образа жизни, который уже имеется, не совершая никаких грандиозных перестроек?

— Вы хотите сказать, не лучше ли остановиться самому, остановить других и учить их, что вот, мол, счастье, такое, как его могли понимать сто-двести лет назад: сытая жизнь, относительная безопасность, относительная материальная обеспеченность, некий минимум духовных благ. Вот оно счастье, доступное каждому, за него не надо бороться и ради него не надо ничего менять, надо просто научиться видеть его. Так вы хотите сказать?

— Ну, будем считать, что так.

— Но ведь именно это и делается. Неявно, но делается. Люмпен-пролетарии в очереди за пивом счастливы именно в таком смысле. Они могут не понимать этого, но они счастливы. Ведь это же кошмар, если такую вот жизнь выдавать за счастье! Общество счастливых идиотов — разве что-нибудь может быть страшнее.

— А разве радиоактивная пустыня лучше?

— А вы уверены, что иной альтернативы нет?

— Кто может быть уверен? Но все, что угодно лучше радиоактивной пустыни. А нам ее не избежать, если мы будем и дальше идти по пути постоянных перестроек общества.

— Но ваши сытые счастливые кретины — они же ведь окончательно выродятся. Они же не смогут удержаться на сегодняшнем уровне даже, они неизбежно назад откатятся. В пещеры. Как можно не понимать этого? ведь именно погоня за счастьем всегда была движущей силой человечества. И потом, вы уверены, что вам раз и навсегда удалось убедить их в том, что они счастливы? А что если они вообразят обратное? Вы же своих собственных могильщиков готовите. Мы, те, кто еще думает, способны, если не простить вас, то хотя бы понять. А они-то и понять не способны.

Редактор не ответил. Он сидел неподвижно, глядя в пустоту перед собой грустным усталым взглядом. Вертэй взглянул ему в лицо, и ему расхотелось продолжать разговор.

— Ладно, оставим это, — сказал он. — Но я все-таки хотел бы понять.

Зачем я-то вам нужен?

Редактор вздохнул.

— Ты прав, общество деградирует, если в нем останутся лишь счастливые идиоты. Но кроме них всегда появлялись и будут появляться несчастные гении, способные двигать общество вперед, и ты один из них. Сейчас ты претендуешь на роль пророка, бросая в общество свои идеи. Никто не скажет заранее, к чему это приведет. Может, все обойдется. А может, и нет, твои идеи будут подхвачены и приведут к разрушению всего строя нашей жизни. Это нельзя предсказать. Зато известно другое — твои идеи способны разрушить общество, эти вот исследования, — он кивнул в сторону позабытых таблиц на краю стола, — показывают, что они обладают достаточной силой. А значит ты, именно ты, способен обрушить человечество в новую бездну страданий. И это не праздное рассуждение, это достаточно серьезно. Есть только два пути избежать этого. Один путь тебе понятен, и он уже давно воплощается в жизнь. Это — всяческое ущемление твоих возможностей выражать свои идеи. Второй путь — заставить тебя понять всю бессмысленность и жестокость того, что ты делаешь.