Павел Виноградов - Деяние XII

Видение ушло так же нежданно, как и явилось. Судя по всему, в реальном мире прошли доли секунды. Во всяком случае, когда Сахиб осознал себя в современности, они всё ещё стояли у порога старинной камеры пыток. Мсье Жан, похоже, так и не понял, что президент Клаба только что совершил путешествие в прошлое. Но тот привык к творящимся вокруг него удивительным вещам, потому отложил происшествие в запасники сознания и внимательным взглядом скользнул по залу.

У дальней стены в окружении густых теней стоял один из атрибутов его видения – широкий стол-дыба. Хоть и побитое временем, орудие пыток пребывало, судя по всему, во вполне рабочем состоянии – даже верёвки на вОроты были намотаны новые и крепкие. Но сегодня оно служило иной цели.

Сахиб быстро осмотрел разложенные на нём предметы.

– Он что, так здесь и хранится? – не оборачиваясь, бросил президент Клаба.

– Что ви, что ви! – мсье Жан замахал руками. – Эдакая ценность! Тольки в сейфе, в сокровищнице, на уровень ниже. Там стальные двери аж на восемь тонн весом! Туда и уж не проскользнет, ви можете мне поверить. А сейчас я всё здесь разложил для вас – тут спокойно, пока клиентов нету, – мсье Жан опять хихикнул.

Сахиб кивнул, рассматривая разложенные на алом шёлке куски и кусочки очень старого дерева. Их было много и лежали они в определенном порядке, составляя нечто вроде длинного бруса, причем, сразу было видно, что отсутствуют значительные его фрагменты. Но, в общем, форма предмета была ясна. Рядком были разложены три длинных – больше десяти сантиметров – искривленных гвоздя грубой ковки.

В голове Сахиба билось настырно и отчаянно:

Он не мог понять, почему, когда он стоит на пороге великой власти, душа его способна откликнуться на это лишь чужим жалобным пением. Попытался усилием воли остановить навязчивый куплет, но когда ему это удалось, грянула беспредельная тишина. Словно бы он вновь исчез из этого мира, вернее, мановением могущественной воли был вышвырнут из него. Но на сей раз не попал ни в какой другой, завис где-то в беспредельном, не поддающемся описанию и определению, но убийственно реальном континууме. Все маски его неестественно протяжённой жизни осыпались жалкой трухой, он не имел больше имен и званий. И лишь эти кусочки дерева предстояли перед ним, словно были единым величавым существом, взирающем и ВИДЯЩИМ его так, как никто никогда не видел, и даже мысль о столь полном видении невыносима. Если бы стоящий позади мсье Жан посмотрел сейчас в глаза Сахиба, наверное, убежал бы отсюда, из своего замка, из этой страны вообще, и забился бы в самую неприметную щель мира, – лишь бы не нашёл его этот взгляд ожившего мертвеца, несущий ужас, какой неспособна вместить человеческая душа.

Впрочем, и это озарение заняло лишь доли секунды, Сахиб вновь осознал себя, когда в него вернулось тягучее пение:

– Crazy, over the rainbow, he is crazy.

– Только не говори, что прилетел, чтобы заняться се-ексом со старой негритянской мамашей, всё равно не поверю.

– С чего ты взяла, что я хочу это сказать? Конечно нет… Ну-ну, не обижайся!

– С чего ты взял, что я обиделась?

– Бэби, у меня была довольно долгая жизнь, за которую я кое-чему научился. В том числе и читать лица. Я всю дорогу думал, как буду спать с тобой. Это правда.

– Я знаю… А теперь к делу. Только прекрати курить свою дурь.

– Она помогает сосредоточиться – твоя жопа слегка меня взволновала.

– Да по-ошёл ты…

– Бэби, ты хочешь завести меня снова?

– Да.

– Поздравляю, тебе это удалось…

Она не понимала его и это иногда злило. Вернее, вызывало чувство неполноценности, что просто выводило её из себя, поскольку было ахиллесовой пятой целеустремлённой Дульси. Сколько себя помнила, всегда боялась быть хуже, чем другие. Главной причиной, конечно, был цвет кожи. Боль от множества детских унижений на расовой почве трансформировалась в настойчивое желание стать лучше, умнее и красивее (да, именно так!) злых белых, которые не пускали её в детстве в цирк и библиотеку, а потом гнали из мотелей и подавали в ресторанах под видом еды всякую дрянь. Тогда она ненавидела этих людей, и не была уверена, что сейчас полностью преодолела это. Слово «белый» оставалось для неё не то чтобы ругательством, а знаком чего-то неприятного, бледного, покрытого красными бугорками прыщей, испускающего кисловатый душок. Она ощущала себя выше их, особенно с тех пор, как окончила университет и доказала всем, а, главное, себе… Что доказала, точно сформулировать было трудно, но с тех пор её ненависть стала чуть притуплённой. Впрочем, во время пары фотосессий для порножурнала, в которых она участвовала, скорее, от юношеского максимализма, она наотрез отказалась сниматься с белым партнером. И её немногочисленные любовники всегда были из братьев. До Сахиба.

Когда этот белый мальчик, который, как она очень скоро поняла, вовсе не дитя, а некое непонятное существо, вдруг стал подавать ей традиционные сексуальные сигналы, первое, что она почувствовала – испуг. Решила, что он добивается её в какими-то тёмных целях. Позже, когда уверилась, что это обычная мужская похоть, почувствовала жгучее любопытство, и – тоже жгучую и тоже похоть. Тело Сахиба, его голос, руки, а, главное, странные светлые глаза возбуждали, как ничто и никогда.

Но и спустя несколько лет близости она не понимала того, чьё тело лежит рядом с ней. Когда он бывал насмешлив или разозлен чем-нибудь незначительным, казался ей ребенком, неумело играющим во взрослого. Но когда видела его в работе или в настоящем гневе, внутри её все сжималось от ощущения неодолимой грозной силы.

Она пыталась узнать о нём хоть что-нибудь и кое-что даже узнала. Могла бы покопаться и дальше, но неосознанный страх, что он проведает об этих расследованиях, остановил.

А ещё – ещё она хотела его так же, как и раньше.

Развесёлая калифорнийская луна заглядывала в окно комнаты на втором этаже домика для преподавателей в центре кампуса. В её свете желтоватые стены под красной черепицей крыш выглядели ещё невесомее, чем днем. Впечатление лёгкости бытия усиливали вверх устремленные стволы пальм. Улочку перед домом неторопливо пересекла страдающая бессонницей белка.

Несмотря на то, что бешеное солнце палило весь день, ночью стало довольно холодно. В эту пору дома тут не отапливались. «Надо бы разжечь камин», – смутно подумала Мэм, но сама мысль заставила её передёрнуться. Она и так озябла, когда оказалась под одеялом одна: Сахиб встал и, как был обнаженный, опустился в широкое кожаное кресло. На него холод, похоже, никак не действовал, и, конечно, пылающий камин был ему не нужен.