Татьяна Харитонова - Цена одиночества

— Ну, а как же Павел? А Сергий Радонежский? А Серафим Саровский?

— Они избраны. Заранее. Я читала о Сергии. Он ведь еще во чреве матери пел на Литургии. Есть предназначенье свыше. А мы? Мы так и будем влачить свою ношу.

— Можно жалко влачить свою ношу, уткнувшись носом в свое, дорогое. А можно посмотреть в небо, оторваться от земли, от ноши и идти за Ним.

— Как?

— Просто. Любить этот мир, не подгребать под себя, помогать ближнему и не ближнему. Есть две рубашки — снять одну и отдать тому, у кого нет ни одной…

Они проговорили всю ночь. Лера сидела, прижавшись к его плечу, а он тихонько гладил её вздрагивающую ладонь, замирая от счастья и от невозможности принести боль этой девушке, ставшей для него самой дорогой на свете.

За Лерой пришли на рассвете. Теперь их было двое, один — знакомый, в буденовке. Другой круглолицый, курносый в серой косоворотке и кепке на круглой, как арбуз, голове. Тот, который в буденовке, постучал в окошко.

— Иди. Ничего не бойся. — Приблизились друг к другу, стукнулись лбами —Иди, иди.

Лера невесомо приподнялась, поправила бабушкино покрывало, повязала косынку на голову. На ноги — бабушкины тапки. Оглянулась, посмотрела на Марка, улыбнулась, прошептала: три, два, один.

— Три, два, один, — ответил он. Скрипнула дверь. Никто не ожидал, что она выйдет вот так просто, без сопротивления.

— Петруха! Девка как девка! Глянь! А ты про неё страсти рассказывал. — Это сказал рыжий парень в косоворотке. Веснушки, словно пшено рассыпались по его лицу. Губы — яркие, пухлые, как у девушки, не давали пшену-веснушкам соскочить вниз с курносого носа. Он цыкнул слюной сквозь зубы, явно добавляя себе важности.

— Митяй! Не развешивай слюни! Девка малахольная. Обыскать бы нужно. У нее оружие. — Петруха протянул руки к Лере.

— Не прикасайтесь. — Подняла руки. — Нет у меня ничего.

— Ага! А где пистолет?

— Там патронов нет. Я просто пугала.

Митяй заржал. Попытался лапнуть её крепкой пятерней.

— Не трогай. Петруха правильно сказал — малахольная я. Тронешь — не рад будешь всю жизнь. Больная я.

Митяй испуганно отпрянул, вытер руку о залоснившиеся, видавшие виды портки:

— У, сучка белогвардейская!

— Якая она белогвардейская? — Петруха оценивающе разглядывал Леру.

— А ты на руки ейные глянь. Разве это руки простой девки, к труду привычные? Вон ногти, какие, глянь, Петруха. Розовые, цветки какие-то намалеваны, картинки, как в книжке.

— Хватит рассматривать. — махнул рукой. — Что ты, девок не видал? Девка городская уже год. А город — сам знаешь, не то еще намалюет на ихнем брате. Вести её надо. Приказ.

— Да ведите уже. Достали болтовней своей. — Лера застегнула пуговку на платье. От взгляда Петрухи стало противно.

— Что-то ты сегодня покорная такая. Не узнать. Если что задумала — знай. Стреляю без предупреждения.

— Не пугай! — с вызовом уперлась руками в боки. — Пуганая. Я решила сама, что хочу к деду. Власти хочу помочь. Цацки эти, церковные, потир, кажется?

— Чудная ты и вправду. Но если власти помочь — молодец. Это правильно. Пошли.

Они зашагали по песку. Лера с Петрухой, за ними Митяй с винтовкой за плечами.

— Нам далеко? — спросила, вглядываясь вдаль.

— Слышь, Петруха. Глаза завяжи ей, забыл?

Петруха сдернул с Лериной головы косынку, крепко завязал её глаза.

— Молчать. Никаких разговорчиков. Шагай, знай себе.

Под ногами шуршал песок. Тапки были великоваты, сваливались с ног. Почувствовала прикосновение дула винтовки к спине.

— Иди! Переставляй ноги, а то я щас тебя ускорю! — заржали оба. Кто-то цапнул за подол платья. Развернулась, схватила в ладонь песка, швырнула по направлению громкого гогота.

— Эй! Малахольная! — взвизгнул, как молодой подсвинок Митяй. — Прямо в глаз попала! Пристрелю! — щелкнул затвор.

— Но-но! Успеешь еще! — Петруха выхватил у Митяя винтовку, а тот, поскуливая, пытался протирать слезящиеся глаза.

— Пассы в ладонь да промой!

Лера не слушала бабские причитания Митяя. Она шла вперёд, удивляясь своей решительности. Никогда за собой не замечала она такой внутренней силы и решимости. Песок сменился мелким гравием, а затем она почувствовала под ногами дорогу и запах дыма. Лера остановилась, сорвала косынку:

— Не могу дышать. Это что, горелым пахнет?

— Да сараюшку при церкви спалили! — Петруха поморщился.

— Сараюшку? Зачем? — Лера потёрла заслезившиеся от дыма глаза.

— Зачем, зачем. Для устрашения. Опиум для народа — зачем. Что с его? И церковь спалим, если што.

— Жалко. Конюшню, опять — таки, можно сделать. — Митяй снова цыкнул слюной.

— Конюшню, оно, конечно, можно и конюшню. А лучше, чтобы совсем ничего не напоминала. Свобода. Теперича кожный — сам себе господин, а не раб Божий. Хватит рабства. Господа мы теперича с тобой, Митяй! Что хотим, то и воротим. Девка — видишь? Не будет слухаццся — в оборот. Пусть послужит трудовому народу. Белая кость. Пошла! Что замерла?

Митяй на всякий случай сделал шаг назад.

— Слушайте вы, свободные граждане! От чего это вы хотите быть свободными?

— От рабства! — Митяй расхрабрился, сделал шаг вперёд.

— От совести своей! Знаю я, как эти революции делаются. Народ живет себе и не подозревает, что кому-то неймётся сделать революцию.

— Кому-то? — Петруха, словно лектор на трибуне, приосанился. — Большевикам! Они о трудовом народе радеют! Слышь! Платок на место! — завязал косынку на глаза, больно дернув за волосы.

— Да поймите вы, кто стоит за большевиками! — топнула ногой — тапок свалился. — Те, кому Россия покоя не дает своей силой. Разрушить надо Россию. Революция — хороший способ. Собрать толпу, вывести на площадь, дать денег, чтоб орали свои лозунги погромче. Те, кто работает, растит детей — не делают революцию. Им некогда. — Наклонилась, пытаясь нащупать тапок.

— Э! Пташка попалась нам контрреволюционная. Иди себе! Отставить разговорчики! Тапок надень, дура! — подцепил его дулом ружья, подбросил к Лериным ногам, поправил узел на косынке.

Лера похлопала ладонями по земле, нащупала обувку свою, надела.

— Ваши деды за эту землю — погладила ладошкой утоптанную колею — кровь проливали, а вы её загубите. Будет бурьян по пояс стоять. Будут ваши внуки по городам ширяться да пивом накачиваться.

— Ты чего, малахольная! Да мы за землю эту батьку расстреляем, если надо.

— Надо! Кому надо?

— Революции! Великой.

— Дура она, ваша революция. И вы дураки.

— Ну-ну! Разговорилась. Щас бы тебя к стенке за контрреволюционные разговорчики. И кляп в рот.

— Знаю ваши методы. Зальете кровью страну, выбьете всех, кто думает иначе.

— А как же? Неча думать иначе — заржали.

— Вот-вот. И к чему придете?