Мэри Расселл - Дети Бога

— Сандос, а тебе понравилось бы служить среди поэтов, чьи песни привели вас сюда?

Впервые за полный сезон лицо чужеземца, похоже, прояснилось.

— Да, господин. Это было бы честью для твоего недостойного гостя. Несомненно.

И Супаари приступил к выполнению своего замысла. Переговоры были деликатными, замысловатыми, изысканными. В итоге он достиг тонкого и прекрасно сбалансированного соглашения — вершины своей замечательно успешной торговой карьеры. Чужеземец Сандос обеспечивался пожизненной службой в доме Хлавина Китери, Рештара Галатны, чья убывающая поэтическая сила еще раз могла подняться к величию, вдохновившись от встреч с чужеземцем. Младшая сестра Рештара, Джхолаа, избавлялась от вынужденной бесплодности своей жизни, так же как и сам Супаари, — посредством их брака и основания новой линии Дарджан с полными правами на размножение. Поскольку все состояние Супаари ВаГайджура передавалось в Дарджан, Благороднейшее Наследие Инброкара приобретало третий клан, избежав и намека на неподобающую изменчивость: идеальное увеличение линий потомства, происходящее без дробления наследства.

Как только заключили соглашение, произошла передача опекунства. Переселившись во Дворец Галатна, Сандос вроде бы вполне неплохо устроился среди домашних Рештара. Супаари лично проследил за представлением чужеземца Рештару; на самом деле, он был даже несколько обескуражен тем жалким, дрожащим рвением, с которым Сандос принимал ухаживания Китери. Но Дворец Галатна торговец покинул в приподнятом настроении, радуясь собственному успеху и полагая, что с Сандосом он поступил правильно.

Прошло не так много времени, прежде чем Супаари осознал, что тут, возможно, произошло некое недоразумение. «Как поживает чужеземец?» — поинтересовался он через несколько дней, надеясь услышать, что Сандос благоденствует.

«Превосходно», — ответили ему. Даже после инициации, сообщил секретарь Рештара, Сандос остался экстраординарным: «Каждый раз сражается, точно девственник». Рештар доволен и уже создал великолепный песенный цикл — лучший за последние годы, по общему мнению. Загадочным, как узнал Супаари, было то, что на секс чужеземец реагировал интенсивной рвотой. Это тревожило, но Супаари подумал, что такое, очевидно, нормально для землян. Одну из чужеземок, Софию, оплодотворили незадолго до ее гибели в кашанском бунте, и она тоже мучилась тошнотой.

В любом случае, сделка состоялась; теперь в гаданиях было мало проку. А стихи Рештара действительно были замечательными. Как и новый дом Супаари в Инброкаре; как и его молодая жена, госпожа Джхолаа.

Но потом эта поэзия сделала весьма странный поворот, и Рештара вынудили умолкнуть. А Инброкар оказался раздражающе скучным — в сравнении с суматошным Гайджуром. Джхолаа, как с неудовольствием заметил Супаари, скучной не была, зато, по всей видимости, была безумной. А Сандос к этому времени улетел, отправленный к родной планете вторым отрядом землян, который затем и сам исчез. Скорее всего, тоже вернулся на Землю. Кто может знать?

Учитывая, чем обернулось это спаривание, Супаари был склонен желать, чтобы он никогда не знал ни Сандоса, ни Рештара, ни Джхолаа. «Дурак: вот к чему приводят перемены, — сказал себе Супаари. — Стронув камушек, рискуешь вызвать обвал».

Тут Супаари с тошнотворной уверенностью осознал, что если ему придется заводить второго ребенка, дабы тот заменил нынешнего, то вторая его стычка с Джхолаа будет еще отвратительнее первой. На этом общественном этаже кровные линии охранялись, точно сокровище, и ему пришло в голову, что Джхолаа, вероятно, никогда не видела, как спариваются руна, хотя для большинства простолюдинов это было первым наставлением в сексе. В самом начале Супаари приблизился к ней с предвкушением ошеломляющих эротических прелестей, воспетых и обещанных в поэзии Рештара, но очень скоро выяснилось, что сама Джхолаа незнакома с последними творениями своего прославленного брата. Дитя, которого Супаари предстояло этим утром убить, едва не стоило своему отцу глаза; он и вовсе уклонился бы от выполнения этой работы, если бы власть над ним не захватили феромоны и неодолимый запах крови.

Когда слияние закончилось, Супаари с облегчением отступил, успев лишиться последних иллюзий. И он наконец понял, почему столь многие джана'атские аристократы, исполнив династический долг, предпочитают, чтобы впоследствии их обслуживали наложницы-руна, выведенные для наслаждения и обученные доставлять удовольствие.

Измученная усилиями исторгнуть отродье своего мужа и ныне погруженная в сон, госпожа Джхолаа Китери у Дарджан всегда была скорее воплощением династической идеи, нежели личностью.

Как и большинство женщин ее касты, Джхолаа Китери держали в катастрофическом невежестве, но глупой она не была. Лишенная возможности видеть что-либо действительно важное, Джхолаа была очень внимательна к эмоциональным деталям и достаточно смышлена, чтобы, даже будучи ребенком, задумываться, является злым умыслом или просто бездумной жестокостью то, что по прихоти отца ей позволяют покидать свою комнату и во время какого-нибудь малозначащего заседания безмолвно лежать на шелковых подушках в полутемном углу двора, накрытого тентом. Но даже в этих редких случаях никто к ней не подходил и не смотрел в ее сторону.

— Я словно сделана из стекла или из ветра или из времени, — возмущалась Джхолаа этим безразличием, когда ей было лишь десять, — Строкан, я существую! Почему никто меня не видит?

— Они не видят мою прекраснейшую госпожу, потому что в ней есть сияние лун! — сказала ее рунская няня, надеясь отвлечь ребенка. — Ваш народ не может смотреть на луны, которые живут в истинной ночи. Лишь руна, вроде твоей бедной Строкан, Способны их видеть и любить.

— Тогда я посмотрю на то, чего не могут видеть другие, — объявила в тот день Джхолаа, высвободившись из объятий Строкан, и поставила себе задачу не спать после второго захода, а затем и после того, как скроется третье и самое маленькое солнце Ракхата, чтобы самой увидеть эти сияющие луны.

Запретить ей или препятствовать было некому, если не считать властной дремоты, свойственной детям и ее виду. Джхолаа было очень страшно, но во дворе с ней находилась Строкан, рассказывая сказки и делясь сплетнями; ее изящные руки гладили девочку, успокаивая ее, когда она перестала видеть голубой цвет, а затем и желтый; контрастность поблекла до серой бесцветности, потом обратилась в густую тьму, столь же безысходную, как жизнь женщины-аристократки. Предотвратить слепую панику помогли голос Строкан, знакомые запахи постельного белья и ладана, доносящиеся из детской, и аромат жареного мяса, все еще державшийся в воздухе.