Илья Ангелов - Прыгай, Филька!
Бомжиха настолько изумилась и смутилась, что ничего не смогла ответить. Она только махнула рукой, отошла в сторону, отвернулась и плечи ее затряслись.
— Слышь, Жулька, — продолжал тихо Рахим. — Не плачь! Ну пожалуйста! А то я сам сейчас заплачу. Все! Если поправлюсь, начнем копить деньги и я тебя отсюда увезу. И зубы вставим. Я заработаю на них, обещаю…
Не ответив, женщина в слезах выскочила из бункера. Наплакавшись, минут через пять она вернулась и принялась укутывать Рахима ветошью.
— Потей, потей Рахимушка! Выздоравливай! — приговаривала она и снова нежно гладила таджика по голове…
Вечером на рогах приперся Вась-Вась. Шатаясь, с виноватым видом, он тихо подошел к постели Рахима и выудил из глубоких карманов пальто белую булку, бутылку водки и…пакет молока!
Это было настолько невероятно — молоко и Вась-Вась — что ни Рахим, ни Жулька не нашлись, что сказать. Жулька согрела молоко и напоила им Рахима, а водку они братски поделили на двоих с Вась-Васем.
К счастью, дожди кончились и набирающее силу летнее солнце быстро подсушило землю…
*********
И снова денег не было ни копейки.
Рахим поправлялся, но наружу пока не выходил — не пускала заботливая Жулька. Бомжиха заметно похудела и в глазах ее Филька время от времени замечала какой-то странный, затаенный блеск надежды, быстро сменявшийся страхом.
"А ведь она его любит! — вдруг поняла Филька. — Неужели она и вправду думает, что Рахим возьмет ее в жены? Ей же 53 года! Старуха! А если все-таки…возьмет? Может они тогда и меня отпустят? Не верю, чтобы Рахим и Жулька оставили меня этому спившемуся гаду в утешение! Не верю? Или оставят?"
Однако все получилось совсем не так, как рассчитывали и надеялись Жулька и Филька. И тучи уже сгустились над затерянным в дмитровских лесах бункером бомжей…
*********
… Весь день не везло. Подавали мало и к трем часам Вась-Вась удалось выпить лишь два стаканчика "паленки". Окурков набралось много, но разве будешь сыт окурками? А душевная жажда? Старый бомж с ужасом думал о вечере, который предстоит провести "всухую".
— Василий? Морозов! Василий Васильич! Неужели ты? — от громкого, уверенного в себе голоса незнакомца Вась-Вась дернулся и чуть не обделался со страху. Как давно никто не называл его по имени-отчеству!
Бомж испуганно поднял голову. Перед ним стоял крепкий пожилой мужчина в отлично сшитом костюме. Мент?
— Да Савенко я, Иван Михалыч! Не помнишь? Бригадир твой по цеху!
Конечно Вась-Вась тут же понял, кто перед ним. И ему стало так стыдно, как не бывало уже много лет, еще с той, далекой советской жизни…
Бригадир Михалыч был тем, кого с уважением принято называть "железный человек". Со своих он спрашивал строго — держал в ежовых рукавицах, заставлял вкалывать на пределе возможностей, придирался к любому браку, беспощадно ругал, а наедине мог без шуток заехать провинившемуся в морду, дабы тот раз и навсегда усвоил, что подводить ни начальника, ни товарищей нельзя.
Но ни одному рабочему бригады и в голову не приходило пожаловаться на Михалыча, потому что благодаря ему цех всегда перевыполнял план и был на хорошем счету у начальства. Каждый квартал приносил рабочим щедрые премии, талоны на дефицитные товары, почетные грамоты, благодарности в приказе. Михалыча почитали за отца родного — к нему обращались за советом, помощью, просили быть арбитром в семейных ссорах. Михалыч мог отмазать сорвавшегося и ушедшего в запой, но если такое случалось — бригадир жестко, при помощи врачей или милиции в кратчайшие сроки приводил провинившегося в себя и ставил перед дилеммой: работа, хороший доход и уважение — или волчий билет, психушка и, возможно, лагеря? В советские времена путь от номерного завода до тюрьмы был исключительно коротким, чему всячески способствовал Особый отдел, поэтому падшие почти всегда сразу же принимали правильное решение — текучество в бригаде Михалыча почти равнялось нулю…
Когда в начале 90-х завод закрылся, Михалыч не стал горевать. Буквально через месяц он завербовался на Север и отбыл в непонятные ледяные дали — жестокие, кошмарные, но обильно плодоносящие рублем…
…Теперь Михалыч стоял перед Вась-Вась и в глазах его светились как прежняя строгость, так и прежняя, давно невиданная бомжом участливость.
— Неделю назад с Севера вернулся. Почти девятнадцать лет… Теперь насовсем. А ты, я вижу, бомжуешь?
Вась-Вась сглотнул и со стыдом кивнул.
— Так…, - задумчиво протянул бывший бригадир. — Слушай, Василий! Мне это дело никак не нравится, понял?
Вась-Вась молча опять кивнул. Если бы можно было сейчас провалиться под землю, он с удовольствием бы это сделал.
Михалыч пожевал губами, зорко вглядываясь в бывшего электрика.
— Слушай, Василий, есть у меня идея. Хочу, чтобы дома не сидеть и не протирать штаны перед телевизором, создать строительно-ремонтную фирму. Капитальца немного есть, люди на примете тоже имеются…
Вась-Вась непонимающе смотрел на бригадира.
— Хочешь ко мне?
Вась-Вась захотелось заплакать.
— Миха…Иван Михайлович! Я…вы что, не видите?
— Кончай дурить, Василий! — как отрезал Михалыч. — Хочешь вернуться в люди? Вернись! Я дам тебе шанс! Ты же был одним из самых лучших электриков как на заводе, так и в городе! Да посмотри, до чего ты докатился! Не дури, Василий! Хочешь зарабатывать как люди? Десять, пятнадцать, двадцать тысяч в месяц! Это же в твоих руках, Вася!
Вась-Вась стоял и не верил своим ушам. Вернуться в люди? Неужели еще кто-то в состоянии в него поверить?
И тогда из глаз бышего электрика брызнули слезы. Он стоял и давился ими, а слезы все текли и текли, и текли…
— Вот и хорошо, Морозов! — неожиданно тихо сказал Михалыч. — Значит ты еще не до конца совесть потерял, уважение к себе…Короче, действуем так. Вот тебе 500 рублей — не аванс, просто так даю, — и Михалыч, порывшись в пухлом бумажнике, вытащил оттуда банкноту. — Сроку тебе неделя. Помнишь, где живу? Вот туда и приходи — чистый, побритый, трезвый. Понял? Трезвый! Придешь — верну тебя в люди. Забудешь, запьешь — мне пятисотки не жаль, — но я тебя тогда из памяти вычеркну. Насовсем. Ты перестанешь существовать для меня как человек. Навсегда. Запомнил? Держи! До встречи!
Михалыч протянул оторопевшему Вась-Васю банкноту, кивнул и быстро зашагал по улице. Вась-Вась стоял, крепко сжимая сиреневую бумажку и мучительно, как рыба, выброшенная на берег, раззевал рот…
…Через пять минут окрыленный радужными надеждами бомж, бережно засунув банкноту в самый глубокий карман пальто, мелкой трусцой уже приближался к построенному недавно в районе огромному супермаркету.