Эллен Датлоу - Лучшее за год 2005: Мистика, магический реализм, фэнтези

Но то, что мы ее потеряли, я считаю, заставило его впервые задуматься, как сильно он любил ее, и эта его неожиданная сила — сосредоточенность, уверенность, если хотите, — стала для меня спасением, потому что, по правде говоря, у меня все из рук валилось. Я ведь всегда любил осень, а теперь стояла поздняя осень и воздух наполнился запахом лесных костров и упавших яблок, но все в этом мире для меня было просто, знаешь ли, неживым, что ли.

Словно твой ребенок — это тот сосуд, который содержит в себе все самое хорошее. Дети смотрят на тебя снизу вверх с такой любовью, с верой в то, что ты о них заботишься. И вот однажды вечером… что меня больше всего гложет и с чем мне никак не смириться, это то, что пока ее… пока происходило то, что произошло, я был… я вроде как прокрался вниз, проверить электронную почту, видишь ли, так что пока… пока происходило то, что произошло там, на школьном дворе, в нескольких сотнях метров от меня, я сидел внизу и печатал — печатал! — ладно уж, в этом нет никакого греха, ведь откуда я мог знать, и все-таки… понимаешь, о чем это я? Если бы я просто оторвался от своего компьютера и поднялся наверх, и вышел наружу, и по какой-нибудь причине, любой причине, пересек школьный двор, то тогда, поверь мне, ни одна собака в мире, какая бы бешеная она ни была…

И жена моя чувствует то же самое и не выходит из нашей спальни с того самого дня, когда случилась трагедия.

— Итак, святой отец, вы говорите «нет»? — сказал дядя Мэтт. — Вы отказываетесь?

— Я молюсь за вас, люди, каждый день, — сказал отец Терри. — Невозможно, чтобы кто-либо еще испытал то, что выпало на вашу долю.

— Не люблю этого типа, — сказал дядя Мэтт, когда мы выштли из дома священника. — Никогда не любил и никогда не полюблю.

И я знал это. Они когда-то учились вместе в средней школе, и у них была какая-то история с одной девчонкой, вроде она свидание отменила в последнюю минуту, и все закончилось не в пользу дяди Мэтта. Наверняка они махали кулаками на футбольном поле, обзывая друг друга. Но все это было так давно, можно сказать во времена администрации Кеннеди.

— Он не будет следить за своим псом как следует, — сказал дядя Мэтт. — Поверь мне. И даже если он и заметит что-нибудь, он не сделает того, что надо. Почему? Потому что это — его собака. Его собака. А все, что его, — значит, особое, над законом.

— Не знаю, — сказал я, — честно, не знаю.

— Ему не понять этого, — сказал дядя Мэтт. — Его ведь не было там тем вечером, он не видел, как ты вносил ее в дом.

Ну, сказать по правде, дядя Мэтт тоже не видел, как я вносил ее в дом, так как вышел взять напрокат видеокамеру… Но все же я понимал, на что он намекает, ведь отец Терри вообще-то всегда любил себя, в своем подвале он держал гантели и упражнялся дважды в день и имел действительно внушительное телосложение, которым похвалялся, как мне казалось, нам всем так казалось, поскольку заказывал себе рубашки, может, слегка даже тесноватые.

Все следующее утро, пока мы завтракали, дядя Мэтт помалкивал и наконец сказал, что ну вот, может, он и в самом деле всего-навсего слегка безработный толстяк и у него нет такого образования, как у некоторых, но любовь есть любовь, почтить чью-то память означает почтить чью-то память, и поскольку от этой жизни ему ждать особенно нечего, не одолжу ли я ему грузовик, чтобы он припарковался у «Бургер Кинг» и последил за тем, что происходит у дома священника, вроде как в память об Эмили.

И дело-то в том, что мы больше не использовали этот грузовик, и поэтому… время было такое, очень неопределенное, знаешь ли, и я подумал: «А что, если окажется, что Мертон действительно болен, и он как-нибудь сбежит и нападет на кого-нибудь еще…» Ну, я и сказал, да, пусть берет грузовик.

Он просидел там весь вторник — с утра до самого вечера, то есть ни разу не покинул грузовик, что для него было нечто, обычно он не проявлял такого рвения, если ты понимаешь, о чем это я. И вот во вторник вечером он пришел весь на взводе и кинул мне видеокассету и сказал:

— Посмотри, посмотри это.

И вот на экране телевизора мы увидели Мертона, как он стоит, опираясь лапами об ограду, окружающую дом священника, и вздрагивает, выгибает спину и снова вздрагивает.

Тогда мы взяли наши ружья и пошли.

— Послушайте, я знаю, знаю, — сказал отец Терри. — Но я справлюсь с ним сам, по-своему. Он и так хлебнул горя в своей жизни, бедняга.

— Что ты сказал? — спросил дядюшка Мэтт. — Горя в своей жизни? И ты говоришь такое этому человеку, отцу, который недавно потерял… Твоя собака хлебнула горя в своей жизни?

Но тем не менее я бы должен сказать… то есть это была правда. Мы все знали про Мертона: его принесли отцу Терри из какого-то скверного места, одно ухо у него было почти оторвано, вдобавок, как я понял, он был такой беспокойный, мог даже потерять сознание только потому, что накрывали на стол, то есть буквально, без преувеличений, падал в обморок по собственному усмотрению, что, как вы понимаете, было нелегко.

— Эд, — сказал отец Терри, — я не говорю, что горе Мертона — это… Я не сравниваю беды Мертона с твоим…

— Черт побери, надеемся, что нет, — сказал дядя Мэтт.

— Все, что я хотел сказать, — это то, что я ведь тоже кого-то теряю, — сказал отец Терри.

— Бла, — сказал дядя Мэтт. — Бла, бла.

— Эд, моя ограда высока, — сказал отец Терри. — Он никуда отсюда не денется, к тому же я посадил его на цепь, я хочу, чтобы он… Я хочу, чтобы это случилось здесь, где только он и я. А иначе это слишком грустно.

— Да ты и понятия не имеешь, что значит грустно.

— Грусть — это грусть, — сказал отец Терри.

— Вздор, чепуха, — сказал дядя Мэтт. — Я буду следить.

Ну а позже на той же неделе собака Твитер Ду поймала оленя в лесу, что между Твелв-Плекс и епископальной церковью, и эта самая Твитер Ду была совсем небольшой собачкой, просто, видишь ли, безумной, а как эти Де Франчини узнали, что она поймала оленя, так она просто заявилась к ним в гостиную с обглоданной ногой.

И тем же вечером… Так вот, кот Де Франчини начал носиться по дому, и глаза у него стали желтого такого цвета, и в какой-то момент он решил, что вроде как попал в ловушку, врезался головой в плинтус и сам себя вырубил.

И тогда мы поняли, что ситуация гораздо сложнее, чем мы думали вначале.

Самое главное — мы не знали и не могли знать, сколько всего животных уже заразилось: те первые четыре собаки были на свободе несколько дней, прежде чем мы обезвредили их, и все животные, которых они, возможно, заразили, находились на свободе вот уже почти две недели, и мы даже не знали, как именно передается инфекция — через укусы, слюну, кровь, а может, с шерсти на шерсть. Мы знали, что это происходит с собаками, теперь оказалось, что это может произойти и с кошками. Что я хочу сказать: это было просто весьма запутанное и страшное время.